Экономическая ситуация в России в декабре 1991 года была тяжелой, а в чем-то даже отчаянной. Но мало кто обвинял в этом российское руководство. Оно располагало кредитом доверия населения, что было важнее скудных кредитов Запада. Для российского руководства существовал не один-единственный путь, по которому можно было бы вывести экономику из кризиса. Утверждая обратное, Гайдар вводит своих читателей в заблуждение. Можно было, например, ввести в РСФСР чрезвычайное экономическое положение, жесткий контроль за экспортом и импортом, а также карточную систему в распределении всех жизненно важных товаров. Можно было, напротив, провести либерализацию цен, отпустив или отправив экономику страны в свободное плаванье в рыночных водах, то есть сделать тот самый прыжок в неизвестность с зажмуренными глазами, о котором писал когда-то Гайдар. Можно было избрать и смешанные варианты. Карточная система и жесткое нормирование могли быть введены лишь на часть продовольственных товаров. Низкие цены на транспорт и коммунальные услуги сохранялись бы для малообеспеченных слоев населения. На все другие товары и услуги контроль за ценами упразднялся. Одновременно более глубокие рыночные реформы могли вводиться в отдельных городах и областях в порядке экономического эксперимента. Существовали, конечно, и другие модели и схемы экономических реформ. Однако Россия, как всегда, пошла по непроторенному пути.

Со 2 января 1992 года в Российской Федерации вступил в силу Указ о либерализации цен. Правительство отказывалось от контроля за оптовыми и за розничными ценами на 90 процентов товаров народного потребления. Одновременно было объявлено, что государственные предприятия будут сняты с бюджетных дотаций. Россия, по выражению самого Ельцина, «вошла в воду, не умея плавать». Страна все же не погрузилась в пучину, как ожидали одни, но и не смогла плыть вперед, как надеялись другие. Вместе со всеми гражданами Россия начала барахтаться в холодных водах рынка, лихорадочно пытаясь удержаться на поверхности. Дело не только в том, что наши предприятия не умели «плавать» в условиях рынка. Российская экономика была брошена я стихию рынка со связанными руками. В стране не существовало конкурентной среды даже между родственными предприятиями. Не были приняты еще юридические нормы для рыночных отношений, не имелось необходимой инфраструктуры. Чуда поэтому не произошло, и реальности января и февраля 1992 года подтверждали не ожидания Гайдара, а худшие прогнозы противников либерализации. Еще не в качестве вице-премьера, а как директор Института экономической политики Академии народного хозяйства Егор Гайдар, предлагая провести либерализацию цен, заявлял, что в случае такой либерализации «цены вырастут в среднем в два раза»[444]. Через два месяца, то есть в декабре 1991 года, один из заместителей Гайдара А. Нечаев довел до сведения общественности другую, более значительную оценку. «По расчетам, – говорил он, – цены на первом этапе возрастут втрое»[445]. В выступлениях и интервью января и февраля 1992 года Ельцин и Гайдар утверждали, что рост цен в первом квартале года не превысит 300 процентов, что уже в апреле рост цен замедлится до 10–12, а к концу года – до 3–4 процентов. Общее падение производства должно было составить, по расчетам Гайдара, не более 10–12 процентов за год. Выступая 20 февраля по российскому телевидению, Ельцин повторил свои обещания. «У нас есть, – говорил он, – уникальная возможность за несколько месяцев стабилизировать экономическое положение и начать процесс оздоровления. Реальные результаты получим уже осенью 1992 года. Я верю, что реформа победит, и победа будет видна, безусловно, уже в этом году». Эти обещания ждала, однако, та же судьба, что и обещание Ельцина «лечь на рельсы», если в России в 1991 году будет проводиться повышение цен. «Отпущенные на свободу» цены росли, однако, значительно быстрее, чем предполагало правительство. Ценники приходилось менять едва ли каждый день. Уже за январь и февраль 1992 года цены на товары выросли в среднем в 5–6 раз и продолжали расти. Правительство пыталось успокоить население. Все тот же Александр Шохин, который обещал Верховному Совету РФ быструю стабилизацию и твердый рубль, говорил в начале апреля 1992 года: «По данным Госкомстата, индекс роста потребительских цен за январь-февраль составил 480 процентов. Ожидается, что в целом за квартал эта цифра вырастет до 600 процентов. Сопоставление ее с ростом доходов за это время дает цифру в интервале 53–59 процентов»[446]. Однако реально рост доходов за квартал составил примерно 300 процентов, а рост цен – 1000 процентов. По некоторым крайне дешевым ранее товарам цены выросли в апреле в 20–30 раз. Цена на соль увеличилась в 100 раз (с 9 копеек до 9 рублей за 1 кг). Цена на спички увеличилась в 250 раз (с 1 копейки до 2 рублей 50 копеек за коробок). Дело не ограничилось, однако, разовым скачком цен. Их рост не удалось остановить ни в мае, ни в июле. То быстрее, то медленнее цены росли в течение всего 1992 года. Подсчеты по разным методикам приводили к разным оценкам этой стремительной инфляции. По минимальным оценкам, уровень розничных цен в декабре 1992 года возрос в 25–30 раз по сравнению с уровнем 1991 года. Эти данные приводятся и в международных статистических справочниках, а также в западных исследованиях инфляции и производства в «переходных экономиках» в 1989–1994 годы[447]. Но в других исследованиях говорится о росте цен в 50 и в 100 раз. Дело в том, что для оценки инфляции разные экономисты принимали во внимание разные наборы продуктов и промышленных товаров. Наиболее быстро росли цены как раз на критически важные для населения товары и услуги.

В 1992 году не имелось даже намека на какую-либо финансовую стабилизацию. Неприятной неожиданностью для правительства был тот факт, что оптовые цены росли вдвое быстрее розничных. Дело в том, что величина розничных цен все же контролировалась спросом, а оптовые цены определялись почти бесконтрольно монополистами. Такой поворот событий резко сокращал прибыль торговых предприятий. По многим товарам торговля становилась убыточной. Магазины и базы во многих случаях проводили массовое уничтожение скоропортящихся продуктов. Сохранившиеся еще оппозиционные телепрограммы показывали нам тонны гниющей в оврагах колбасы. Уменьшились заказы торговли производителям. На складах заводов и фабрик начало скапливаться большое количество непроданных товаров. Предприятия в этих условиях охотно шли на поставки в долг. Задолженность по всем звеньям народного хозяйства быстро росла, а производство падало. Общее падение производства в 1992 году составило не 10–12 процентов, как ожидало правительство, а 20–25 процентов. Заметно уменьшилась производительность труда, возросли все издержки производства. Чтобы компенсировать потери, администрация предприятий продолжала повышать цены на свою продукцию. Однако общее повышение других цен вело к новому повышению издержек производства, и их приходилось вновь компенсировать за счет кошельков потребителей. Ничего «рыночного» в этом процессе не было. Товарооборот в реальном выражении непрерывно уменьшался. Уменьшались и доходы государства, но быстро увеличивался дефицит бюджета, несмотря на сокращение военных расходов и расходов на социальные нужды. Предприятия обнаружили острую нехватку оборотных средств. Деревня, продававшая осенью и в декабре 1991 года свою продукцию по старым ценам, не имела денег для покупки машин и удобрений. Многие заводы, работавшие на нужды сельского хозяйства, просто остановились, так как складские помещения были переполнены не раскупленным товаром.

Крутой рост цен и, соответственно, всех выплат населению резко увеличил потребности страны в денежной наличности, а также в выпуске новых купюр достоинством в двести, пятьсот и тысячу рублей. Однако фабрики «Гознака» не были готовы к увеличению нагрузок и изменению номиналов. Гайдар обвиняет в этом почему-то Руслана Хасбулатова, который якобы остановил выполнение своевременных и разумных распоряжений правительства. Уже в марте 1992 года в стране возник кризис наличности: десятки миллионов людей не могли вовремя получить заработную плату, пенсии, пособия, стипендии. Этот кризис по разным причинам обострялся затем каждый год весной и осенью, хотя «Гознак» печатал купюры в пятьдесят тысяч, в сто и пятьсот тысяч рублей. На разных предприятиях начали выдавать заработную плату посудой и водкой, пиломатериалами и углем, конфетами и тканями, холодильниками и консервами. При этом специальным указом была объявлена полная свобода торговли: граждане страны могли продавать что угодно и где угодно. Центральные улицы и площади Москвы на несколько месяцев превратились в большую толкучку. Понятие спекуляции исключалось из списка правонарушений. Были отменены и многие ограничения во внешней торговле.

Социального взрыва, которого так боялся Гайдар, тем не менее, не произошло, а число забастовок увеличилось незначительно. Среди рабочих и служащих царили растерянность и недоумение. К тому же многие семьи успели сделать в 1991 году немалые запасы круп, сахара, соли, курева, консервов, масла, муки. Но не было и поддержки реформ. Экспресс-анализ общественного мнения, проводимый Институтом социологии парламентаризма, показывал рост недовольства и нарушение социального баланса в обществе. Уже в январе 1992 года число людей, выражавших неудовлетворенность своей жизнью, увеличилось с 61 до 81 процента; 46 процентов опрошенных, из них 67 процентов пенсионеров и инвалидов, заявляли, что рост цен «невозможно выдержать». На вопрос: «Верите ли вы в успех экономической политики Ельцина?» – 2 января ответили «да» 52 процента респондентов, а 30 января только 38 процентов. Только 6 процентов опрошенных верили в обещание Ельцина преодолеть экономический кризис к концу 1992 года. Еще 20 процентов жителей страны надеялись, что положение в экономике начнет улучшаться в 1993–1994 годах; 21 процент россиян были уверены в том, что их жизнь станет улучшаться с 1997 года, только 14 процентов респондентов не надеялись на улучшение ситуации в течение десяти лет, а 13 процентов считали необходимым устранить правительство Ельцина – Гайдара даже путем «силового давления»[448].

В разработке проекта экономических реформ в России еще осенью 1991 года принимала участие группа западных экспертов во главе с Дж. Саксом. В 1992 году правительство Гайдара пригласило еще несколько десятков советников из США и стран Западной Европы. Число этих «буржуазных спецов» постоянно увеличивалось, однако положение дел в российской экономике продолжало ухудшаться. Общее направление стратегии экономических реформ для России, рекомендованное МВФ и МБРР, было продиктовано в первую очередь интересами западной экономики. Речь шла о стимулировании экспортных отраслей российской экономики, генерирующих валютные доходы. Это было необходимо для расширения импорта и погашения внешних долгов, унаследованных от СССР. Запад не был заинтересован в расширении экспорта из России потребительских товаров, оружия, новых технологий. Поощрялся прежде всего экспорт нефти, природного газа, цветных металлов, электроэнергии, древесины, удобрений и других продуктов химической и нефтехимической промышленности. В результате наблюдалась парадоксальная картина непрерывного снижения жизненного уровня населения при быстром росте внешнеторгового оборота и при невиданном ранее положительном балансе внешней торговли. Экспорт России в промышленно развитые страны Запада уже в 1992 году превысил подобный экспорт в любой год предшествовавшего десятилетия всего СССР. При этом, если баланс долларовой торговли у СССР почти всегда был отрицательным, то у России он стал положительным. Прибыль от торговли с капиталистическими странами уже в 1992 году составила, по разным источникам, от 7 до 10 млрд долларов. Но радоваться здесь было нечему. Для России рост экспорта нефти, природного газа и цветных металлов означал сокращение тех отраслей отечественной промышленности, которые были ориентированы на внутренний потребительский рынок. Сокращалось производство высокотехнологичных отраслей, таких как авиастроительная и аэрокосмическая, и почти всех отраслей машиностроения. Поскольку общая добыча нефти в стране продолжала снижаться, а добыча природного газа не росла, экспорт энергоносителей мог увеличиваться лишь за счет сокращения всех энергоемких производств отечественной экономики. Не соблюдалось и главное условие разумного использования экспортных возможностей – производить инвестиции значительной части экспортных прибылей в модернизацию основных производственных отраслей и даже в реконструкцию сырьевых отраслей. Возможности этих отраслей не увеличивались, оборудование, нефте- и газопроводы работали на износ, множилось число тяжелых аварий. Генерируемый растущим экспортом огромный валютный капитал не выполнял тех функций, которые ожидались в теории от коммерческой прибыли правительства. Хотя десятки миллиардов долларов, полученные от экспорта нефти, природного газа, металлов и другого сырья, принадлежали не частным лицам, а государству, которое через министерства выдавало экспортные лицензии, эти огромные валютные фонды почти не возвращались в российскую экономику и не использовались даже для погашения внешнего долга, который продолжал быстро расти. Из России началось бегство капитала; большая часть экспортных прибылей оседала в западных банках, причем главным образом в форме частных валютных сбережений, служивших защитой от инфляции и налоговой службы для крупных и мелких дельцов. Часть долларовых прибылей использовалась для расширения чисто потребительского импорта, который дополнительно подавлял отечественных товаропроизводителей.

Реальная картина была, однако, более безотрадной. На советских заводах многие склады сырья и материалов охранялись не очень надежно. Но мало кому могла раньше прийти мысль украсть вагон меди или эшелон с трубами или нефтью. Внутренние цены на сырье были низкими, а границы хорошо охранялись. Теперь ситуация изменилась. Границы России со странами СНГ оставались «прозрачными», почти не охранялись и границы со странами Прибалтики. Таможенный контроль только начал налаживаться, заработную плату на заводах задерживали, и уровень ее снижался. В этих условиях из России начался контрабандный вывоз сырья и других ресурсов, размеры которого не поддавались учету. Доходы от этой нелегальной торговли делили между собой чиновники и дельцы России и стран ближнего и дальнего зарубежья. Уже в 1992 году из одной лишь Эстонии экспорт цветных металлов измерялся десятками тысяч тонн, хотя здесь не велась их добыча. Весь этот экспорт был основан на воровстве и контрабанде; в соседних с Эстонией российских областях срезались и «шли на экспорт» даже провода линий электропередач. В таких условиях мало кто из воротил теневого бизнеса переходил на легальное положение. Контрабанда и нелегальные сделки приносили гораздо больший доход, которым не надо было делиться с государством. Правительство, в сущности, утрачивало последние рычаги для регулирования экономики и лишь пыталось внести некую упорядоченность в растущий хаос. Это признает в своих мемуарах и сам Гайдар. «Пользуясь военной терминологией, – пишет он, – можно сказать, что в мае-августе 1992 года правительство под натиском превосходящих сил отступало, ведя арьергардные бои и стараясь по мере возможностей удерживать важнейшие направления, а на некоторых участках продолжало наступление»[449].

Некоторые из видных членов правительства были явно деморализованы. Летом 1992 года я участвовал в Верховном Совете РСФСР в относительно узком совещании, которое проводил министр промышленности Российской Федерации Александр Титкин, в недавнем прошлом директор одного из крупных тульских заводов. Министр откровенно признавал, что он не контролирует ситуацию в промышленности страны и даже не в состоянии это делать, так как его новое министерство отвечает за работу четырнадцати крупнейших отраслей, которыми ранее руководили четырнадцать союзных министерств. Титкин вскоре ушел в отставку и не только с поста министра. Он отказался также от мандата народного депутата РСФСР.