Поражение ГКЧП и запрещение деятельности КПСС решительно изменили ситуацию в стране. Хотя формальная ликвидация союзных органов власти состоялась в декабре 1991 года, однако уже с сентября Российская Федерация и другие союзные республики обрели фактическую самостоятельность и должны были решать множество проблем, входивших ранее в компетенцию Президента и Правительства СССР. Ельцин и его окружение не были к этому готовы и даже не знали, что им надо делать в первую очередь. Писатель и соратник Ельцина Олег Попцов свидетельствовал: «Возвращаясь к событиям 19–21 августа, надо признать, что именно в эти дни власть упала к ногам демократов. Ее непомерный объем рухнул с небес и придавил неокрепшее тело демократического управления. Вся концепция Ельцина, рассчитанная на вязкую борьбу с центральной властью, постоянное оттеснение ее из зоны прав на управление Россией, перестала существовать в одночасье. Конечно, это была бы изнурительная борьба, но она, по замыслу команды Ельцина, давала свои неоспоримые преимущества. Во-первых, в достаточной мере понять себя, отладить образ демократической власти, сохранить выгодный во всех случаях потенциал оппозиционности и возможность обвинить в неудачном экономическом реформаторстве центральную власть. Но, и это самое важное, формирование принципиально нового аппарата управления, противостоящего центральным бюрократическим структурам»[425].
Известно, что в системе властных структур Советского Союза как раз российские государственные структуры были развиты очень слабо, а многие из них имели только декоративный характер. Все главные проблемы крупных регионов России решались не в Совете Министров РСФСР, а в ЦК КПСС и в Совете Министров СССР. Теперь пирамида власти перевернулась. Реальная власть оказалась в руках Ельцина, который только в июле принял присягу в качестве Президента России. Союзные министерства пребывали в параличе, работники этих структур не знали своих полномочий и своего будущего. Но и в российских министерствах не было ни программы работ, ни понимания ситуации в стране. Между тем Ельцин и его окружение продолжали праздновать победу, перебираясь из более скромных загородных дач российского руководства в роскошные резиденции союзных руководителей. Президент России не удержался и от большой охоты в Завидово – громадной охотничьей резиденции кремлевских правителей с обширным штатом егерей, поваров и охраной из двухсот пятидесяти солдат и офицеров. Казалось, что Ельцин не знал или не хотел знать о растущем развале и разброде, который поразил даже его апологетов и биографов Владимира Соловьева и Елену Клепикову, спешно прилетевших в Москву из Нью-Йорка, чтобы дополнить свою книгу о Ельцине новой главой. Они писали: «Ельцин привык быть в оппозиции и приготовился к длительной окопной войне с Кремлем, когда власть внезапно, в результате провала консервативного переворота, сама свалилась к нему в руки. Ни конкретного плана, ни навыка властвовать у него не было – отсюда своего рода столбняк, в который впали новые российские руководители в первые недели после путча. Мы застали московский “Белый дом” в раздорах, склоках и интригах; утратив реального врага, демократы занялись выяснением отношений между собой. Даже “свердловская мафия”, подобранная Ельциным из своих уральских земляков, была далека от единства; ее члены соперничали в борьбе за своего шефа, как за женщину. Ельцин осуществил деструктивную миссию, уничтожив такие, казавшиеся еще совсем недавно незыблемыми, структуры, как империя, партия, КГБ, но остались ли у него силы на исполнительную власть, на созидание? Старая система была разрушена, а новая ей взамен не создана. Нетерпеливое общество ожидало от Ельцина, как от Бога, немедленного чуда, которого не происходило. Из-за стремительной экономической деградации, политической анархии и дезинтеграции страны общество впало в панику»[426].
Уже через несколько недель в команде Ельцина начались перестановки. В конце сентября Иван Силаев посетил Сочи, где отдыхал президент, и заявил об отставке с поста премьера. Ельцин не возражал. Еще через неделю ушел в отставку вице-премьер и министр экономики Евгений Сабуров, пятидесятилетний математик и экономист, руководивший созданием общей программы перехода России к рыночным отношениям. Правительство России начало распадаться. Надо было срочно искать нового премьера и его заместителей; все помнили, как тяжело прошла в стране зима 1990/91 года. Кандидатур было немало – от вице-президента Александра Руцкого до председателя Высшего экономического совета республики Михаила Бочарова. Руцкой развил осенью 1991 года бурную деятельность в самых разных отраслях управления – от создания новой российской таможни и обустройства границ до проблем Чечни и судьбы Вооруженных сил СССР. Но именно эта самостоятельность вице-президента не нравилась Ельцину и его ближайшему окружению. Бочаров считался опытным хозяйственником и юристом, но его претензии были слишком велики. Верховный Совет России, как считал Бочаров, должен утверждать только премьера, но не вмешиваться в назначения министров, которыми премьер будет руководить на основе единоначалия. Осенью 1991 года Бочаров направил Ельцину большое письмо – о положении в стране и путях выхода из кризиса. Когда Ельцин был еще Председателем Верховного Совета РСФСР, он часто беседовал с Бочаровым и прислушивался к его советам. Но теперь он даже не пожелал встретиться с ним. Бочаров подал в отставку и ушел с поста Председателя Высшего экономического совета.
Отклонил Ельцин и кандидатуру Григория Явлинского, работавшего несколько месяцев заместителем Силаева и возглавлявшего Государственную комиссию по экономической реформе. «Это горбачевец», – сказал Борис Николаевич.
Труднее было с кандидатурой Юрия Скокова, который входил в ближайшее окружение Ельцина. При формировании Правительства Российской Федерации этот жесткий и опытный руководитель был назначен первым заместителем премьера, и Ельцин дважды в 1991 году говорил о своем желании видеть Скокова на посту премьер-министра. Однако теперь Ельцин предложил Скокову только пост государственного советника по вопросам безопасности. Была отвергнута кандидатура крупного экономиста Николая Петракова. Не подошел и давний соратник Ельцина по работе в Свердловске Олег Лобов. Именно Ельцин пригласил Лобова на работу в Москву. Однако тот ничем не проявил себя, занимая должность одного из вице-премьеров.
Только к ноябрю Ельцин наконец сделал свой выбор, пожалуй, самый неудачный из всех еще возможных в сентябре-октябре 1991 года. Главой правительства стал Геннадий Бурбулис, земляк и соратник Ельцина, не имевший, однако, никакого опыта ни в управлении, ни в хозяйственной работе. При этом по совету Бурбулиса Ельцин принял на себя самого пост (но не обязанности) премьера, а Бурбулиса назначил на должность первого заместителя премьера, поручив ему сформировать кабинет и председательствовать на его заседаниях.
Геннадий Бурбулис вырос в рабочей семье и в юности около года работал слесарем. После окончания Уральского университета он защитил кандидатскую диссертацию по философии и затем пятнадцать лет наставлял студентов технических вузов по части марксистской философии и научного коммунизма. Политические противники не раз попрекали Бурбулиса за многолетнюю проповедь марксизма-ленинизма. С обычной для него осторожно-туманной витиеватостью он отвечал насчет своего увлечения марксизмом: «Я бы это время назвал так: бурное сплетение самозабвенной искренности, профессионально-кафедральной работы с наивным самообманом. Да, я любил преподавательскую работу. И люблю сейчас. Исповедально-проповеднические струны есть все-таки у меня, где-то их удается больше проявить, где-то меньше»[427].
В 1988 году Бурбулис активно участвовал в создании партийных клубов и дискуссионных трибун и был выдвинут кандидатом в народные депутаты СССР. В марте 1989 года он познакомился с Ельциным и сразу объявил себя его приверженцем. Это помогло Бурбулису победить на выборах. Но и его помощь нужна была тогда Ельцину, делавшему первые шаги в качестве лидера демократической оппозиции. Бурбулис быстро вошел в ближайшее окружение Ельцина. Плохой оратор, не умевший вести открытый диалог с компетентными людьми, Бурбулис мог, однако, увлечь своими псевдонаучными и туманными рассуждениями не слишком образованного политика. Ельцин сам признает это влияние. «Мне нравилось, – писал он позднее, – наше тесное общение. Не скрою, разговоры с Геннадием Эдуардовичем меня в тот период вдохновляли на новые идеи. Он умел заглянуть вперед. Дать ближайшим событиям стратегическую, глобальную оценку. Концепция новой политики, новой экономики, нового государственного и жизненного уклада для России вырисовывалась все ярче, яснее, отчетливее. Он произвел на меня сильное впечатление эрудицией профессионального философа. Общий корень, свердловские воспоминания также много значили в наших отношениях. И наконец, он серьезно увлекался футболом, как и я, любил спорт»[428]. Бурбулис возглавлял штаб Ельцина при избрании его Председателем Верховного Совета РСФСР в 1990 году и при избрании его Президентом Российской Федерации в 1991 году. Специально для Бурбулиса был создан не предусмотренный Конституцией пост Государственного секретаря Российской Федерации. Он должен был «курировать» несколько важных министерств; в неофициальной табели о рангах госсекретарь занимал второе место после самого президента.
Приступая к формированию нового правительства, Бурбулис отчасти понимал опасности, подстерегавшие молодых реформаторов. «Да, мы находимся на минном поле власти, на которое вступили с момента избрания Ельцина, – говорил он в одном из интервью. – И правительство, которое нам сейчас будет необходимо, – это правительство “саперов”, которое обязательно взорвется, но до того будет вынуждено пройти маршрут»[429]. Тем не менее он убедил Ельцина, что новое правительство должно решать не частные задачи текущего момента, а провести быструю смену общественного строя в стране. Он заявлял: «Предыдущий общественный строй и связанные с ним формы государственного управления и функционирования общества объективно исчерпаны. После августа я отстаивал свое главное мировоззренческое убеждение: этот общественный строй обречен и должен прекратить свое существование в целом. Реформы не могут называться реформами, если не охватят базовых структур общества и главных атрибутов унаследованного государства. Беря ответственность за российские преобразования, следовало в этом отношении исключить колебания. Наш непоколебимый ориентир – это новый общественный строй, оформленный в новом типе государства»[430]. Это был жестокий и утопический план, вполне сходный по методам и задачам с планами левых коммунистов весны 1918-го или осени 1920 года, хотя и прямо противоположный по направлению. Но Ельцин одобрил эту программу.
Если Ельцин подбирал себе первого заместителя, руководствуясь соображениями личной власти, то и Бурбулис начал поиски членов новой правительственной команды из числа людей, для которых он, Бурбулис, являлся бы непререкаемым авторитетом. В конечном счете его выбор пал на молодого и малоизвестного экономиста Егора Гайдара, которого он и представил Ельцину.
Никакого опыта производственной или управленческой работы у Гайдара не было. Он являлся типичным представителем немалой когорты заведующих научными лабораториями, которые на рубеже 1991–1992 годов поднялись сразу из завлабов в министры. Егор Гайдар вырос в сверхобеспеченной, по советским условиям, семье, он никогда не знал бедности и нужды. Дед Егора по отцу – Аркадий Гайдар – считался классиком советской детской литературы. Дед Егора по матери – не менее известный в России писатель – сказитель Павел Бажов. Отец Егора – знаменитый Тимур Гайдар – морской офицер и журналист. Во втором браке женой Егора стала дочь писателя-фантаста Аркадия Стругацкого. Еще студентом Е. Гайдар вступил в КПСС и стал получать Ленинскую стипендию, что свидетельствовало об академических успехах и идеологической лояльности. Закончив экономический факультет МГУ с отличием, способный студент был оставлен в аспирантуре и вскоре защитил диссертацию по сравнительно узкой теме «Оценочные показатели в системе хозрасчета предприятий». Любое предприятие должно приносить прибыль и при капитализме, и при социализме – такова была не слишком глубокая мысль этой научной работы. Очень скоро Е. Гайдар защитил докторскую диссертацию и был назначен заведующим отделом экономической политики в журнале «Коммунист» – главном теоретическом органе ЦК КПСС. В 1990 году Гайдар возглавил экономический отдел газеты «Правда» – главной газеты КПСС. Работа на крупных постах в партийной печати делала Гайдара влиятельным человеком в идеологических структурах КПСС. Конечно, он поддерживал перестройку и призывал максимально использовать возможности социалистической экономики, избавив ее от ошибочных решений и деформаций, накопившихся в прежние времена. Рекомендации Гайдара были не слишком оригинальны: он призывал сократить фронт строительства и оборонные расходы, изменить структуру импорта, не увлекаться предложениями крупных западных инвесторов, которые думали в первую очередь о собственных доходах, пренебрегая интересами СССР. Гайдар выступал за осторожное введение в стране принципов и механизмов социалистической рыночной экономики. Предложения и программы рыночников-радикалов из группы Шаталина – Явлинского он явно не поддерживал. Гайдар писал еще в начале 1990 года: «Существует целая индустрия изготовления псевдонаучных поделок, позволяющая придать этим немудреным программам ореол научной респектабельности. Занятие это в среде профессиональных ученых малоуважаемое, но зато весьма доходное»[431].
Однако и сам Гайдар увлекся тогда идеей, которую трудно назвать научной. Он предлагал еще 1990 году отменить государственный контроль за формированием розничных и оптовых цен, то есть провести либерализацию цен как первое и главное мероприятие рыночных реформ, которое потянет за собой и всю цепь преобразований. «В экономике, – писал Гайдар, – за все надо платить. Время, когда экономику можно было стабилизировать без тяжелых, непопулярных мер, ушло. Размораживать цены при нынешних темпах роста денежной массы страшно. Но это можно сделать разовым решением. Надо лишь крепко зажмуриться и прыгнуть в неизвестность (курсив мой. – Р. М.)»[432].
Это предложение тогда никто не поддержал, но и не критиковал, оно не казалось серьезным. Попытка правительства разморозить цены на хлеб, табачные изделия и пиво вызвала осенью 1990 года такой шквал критики, что Горбачев и Рыжков быстро отступили. В самом конце 1990 года Гайдар получил возможность организовать новый исследовательский центр – Институт экономической политики. К работе в институте привлекались молодые экономисты – Андрей Нечаев, Владимир Машиц, Владимир Мау, Алексей Улюкаев, Александр Шохин. Некоторые из западных аналитиков пытались позднее доказывать, что Гайдар, Чубайс или Шохин уже с середины 80-х годов придерживались антикоммунистических взглядов и старались лучше узнать социалистическую систему, чтобы быстрее ее уничтожить. Все это пустые домыслы. Верно, однако, что быстрая переориентация на капиталистические методы и принятие рекомендаций западных экспертов не являлись лично для Гайдара психологически трудным переходом. Его давно называли «чикагским мальчиком», а журнал «Деловые люди» писал о нем как о «насквозь американизированном профессионале», которому проще произносить многие слова по-английски, чем по-русски. «У Гайдара, – отмечала журналистка Галина Басанова, – немало недостатков, которые не украшают общественного деятеля: совсем не героическая внешность, усложненность речи, внутренняя боязнь толпы. В нем нет ничего, за что его можно любить обывателю: он не играет в теннис и волейбол, как Ельцин, не управляет подобно Руцкому самолетом. Он вообще не интересуется ни автомобилями, ни картинами, ни марками, ни лошадьми. В этом смысле про Гайдара говорят, что он оказался немного чужестранцем в своем отечестве»[433].
Вскоре после поражения ГКЧП Бурбулис стал собирать группу молодых экономистов для разработки программы экономических реформ и экономической политики в Российской Федерации. Во главе этой группы и был поставлен Егор Гайдар. Уже тогда к этой работе была привлечена группа западных экспертов во главе с Джеффри Саксом. За основу для работы были взяты типовые рекомендации Международного валютного фонда (МВФ) и Международного банка реконструкции и развития (МБРР), в которых не учитывались ни структура, ни особенности российской экономики, но зато заботливо оберегались интересы богатых западных стран, за счет вкладов которых и созданы почти все международные банки.
В конце октября 1991 года Бурбулис решил представить Гайдара Борису Ельцину. Беседа была продолжительной. Гайдар изложил президенту в общих чертах свою экономическую программу и ее главный пункт – «либерализацию цен». Он убеждал Ельцина, что цены поднимутся в России в три, максимум в четыре раза, но что эта мера абсолютно необходима для оздоровления экономики и начала настоящих рыночных реформ. Население, конечно, будет против, общий риск очень велик, но выжидание и пассивность еще более опасны. В конце концов Ельцин сможет отправить в отставку первое правительство, которое примет на себя ответственность за самые тяжелые решения. По свидетельству Гайдара, «Ельцин скептически улыбнулся и махнул рукой – дескать, не на такого напали»[434]. Гайдар понравился Ельцину. Вспоминая о первой встрече с ним, Ельцин писал в своих мемуарах: «Гайдар умел говорить просто. И это сыграло огромную роль. Во-первых, рано или поздно разговаривать с оппонентами все равно придется ему, а не мне. Он не упрощал свою концепцию, а говорил просто о сложном. Он умеет заразить своими мыслями, и собеседник ясно начинает видеть тот путь, который предстоит пройти. И наконец, два последних решающих фактора. Научная концепция Гайдара совпала с моей внутренней решимостью пройти болезненный участок пути быстро. Я не мог снова заставлять людей ждать, оттягивать главные события, главные процессы на годы. Гайдар дал понять, что за ним стоит целая команда очень молодых и очень разных специалистов, самостоятельных, рвущихся в дело, без комплексов. Я понимал, что в российский бизнес, помимо тертых советских дельцов, обязательно придет такая вот – простите меня – “нахальная молодежь”. И мне страшно захотелось с ними попробовать, увидеть их в реальности. И еще, знаете, что любопытно, – на меня не могла не подействовать магия имени. Аркадий Гайдар – с этим именем выросли целые поколения советских людей. И я в том числе. И мои дочери. И я поверил в наследственный талант Егора Тимуровича»[435].
Уже через несколько лет, вспоминая о своих первых встречах с Ельциным и оценивая его личные качества, Гайдар писал: «У Ельцина сложный, противоречивый характер. На мой взгляд, наиболее сильное его качество – способность интуитивно чувствовать общественное настроение, учитывать его перед принятием самых ответственных решений. В принципиальных вопросах он гораздо больше доверяет политическому инстинкту, чем советникам. Иногда при этом принимает абсолютно правильное решение, но иногда и серьезно ошибается. Тут, как правило, виной настроение, которое довольно часто меняется и подводит его. Сильное качество – умение слушать людей. Убедительно звучащее личное обращение может повлиять на него гораздо больше, чем самая лучшая, прекрасно написанная бумага. Но здесь таится и опасность: тот, кто вошел к нему в доверие и умеет убеждать, имеет возможность и злоупотребить этим доверием, такое случалось не раз, в том числе и при принятии чрезвычайно важных решений. Нередко я ловил себя на мысли о схожести Ельцина с былинным богатырем Ильей Муромцем, который то отважно громил врагов, то лежал на печи»[436].
Гайдар сумел быстро войти в доверие к Ельцину. Все другие составители экономических программ и проектов просили для их осуществления от трех до пяти лет. Гайдар убедил Ельцина, что можно добиться перелома к лучшему в течение всего одного года. Через несколько дней после встречи с Ельциным Гайдар и его команда начали занимать кабинеты на Старой и Новой площадях – именно там в конце 1991 года размешались главные службы Правительства Российской Федерации. Полное название должности нового вице-премьера было – «заместитель Председателя Правительства РСФСР по вопросам экономической политики, министр экономики и финансов». В его руках оказались громадная власть и ключевая роль в правительстве. И хотя Бурбулис оставался первым вице-премьером и считался руководителем кабинета министров, о правительстве сразу же стали говорить как о «правительстве Ельцина – Гайдара».
Важнейший для судеб России V съезд народных депутатов РСФСР открылся 28 октября 1991 года. Съезд принял к сведению решение Ельцина принять на себя обязанности Председателя Правительства. Был избран первый состав Конституционного суда РСФСР во главе с Валерием Зорькиным. После нескольких туров голосования новым Председателем Верховного Совета РСФСР был избран Руслан Хасбулатов. Однако главным событием съезда было провозглашение Ельциным новой программы экономических реформ и предоставление ему дополнительных полномочий для осуществления этой программы. Разъясняя не всем понятные слова о «либерализации цен», министр труда Александр Шохин признавал, что эта либерализация цен будет проводиться без предварительной демонополизации производства, при нестабильной финансовой системе и крупном бюджетном дефиците. Это противоречит «классическим» схемам и содержит угрозу слишком быстрого роста цен. Шохин выразил, однако, уверенность, что инфляционный всплеск не будет слишком большим, так как будет введена ценовая инспекция. К тому же с началом реформ начнут работать в полную силу рыночные механизмы и страна очень скоро получит твердый рубль, который все захотят заработать. По убеждению нового правительства, Россия уже через год будет иметь бездефицитный бюджет и максимальную социальную защищенность населения[437].
Впрочем, большая часть новой программы реформ была изложена лишь в общих чертах. Ее детали Ельцин и Гайдар предпочитали не обнародовать даже перед Съездом народных депутатов. Более подробно программа нового правительства была изложена в конфиденциальном меморандуме в адрес Международного валютного фонда (МВФ). Гайдар надеялся получить от МВФ не только одобрение, но и крупные валютные ассигнования, без которых наиболее важные пункты новой программы были невыполнимы. Секретность программы объяснялась и другими причинами. Речь шла о весьма болезненных мероприятиях «шоковой терапии», о чем составители боялись открыто объявлять. К тому же главным направлением реформ был капитализм, а российские граждане явно не были готовы с энтузиазмом двинуться теперь к «светлому капиталистическому будущему». Наконец, многие важные аспекты программы не были еще проработаны, их предполагалось решать по мере возникновения перед правительством тех или иных проблем.
Быстрота, с которой группа Гайдара и несколько приглашенных в нее западных экспертов разработали программу российских реформ, объяснялась также и тем, что в этой программе не имелось почти ничего оригинального. В основе не только теоретического обоснования, но и практических рекомендаций «реформаторов» лежала программа «структурного приспособления» и «режима экономии», разработанная Международным валютным фондом еще в начале 70-х годов для стран третьего мира. Экономисты и финансисты западных стран были тогда крайне озабочены громадной задолженностью стран третьего мира. Это непрерывно растущая задолженность ставила в очень трудное положение не только должников, но и кредиторов. Программа МВФ была рассчитана на такие «реформы», которые позволили бы странам Африки, Азии и Латинской Америки как можно быстрее вернуть долги странам развитого капитализма и международным финансовым центрам. Западные банкиры могли быть довольны результатами. Только в 1982–1990 годах и только в виде процентов они получили от стран третьего мира более 700 млрд долларов. Однако экономическое положение тех стран, которые строго следовали предписаниям МВФ, значительно ухудшилось. Именно в этих странах в 70—80-х годах произошло более двадцати народных восстаний, которые экономисты и историки именуют без обиняков как «восстания против МВФ»[438].
Несмотря на множество неясностей и сомнений, V съезд народных депутатов Российской Федерации одобрил новую программу радикальных экономических реформ без серьезных возражений. Съезд предоставил Ельцину чрезвычайные полномочия, но только до 1 декабря 1992 года. Президент получил право самостоятельно решать вопросы реорганизации и структуры высших органов исполнительной власти, в том числе и вопросы о составе нового правительства. Успокаивая депутатов съезда и российских граждан, которые были напуганы ростом цен, начавшимся гораздо раньше их «либерализации», Ельцин говорил: «Пришло время действовать решительно, жестко, без колебаний. Стартовая база известна всем. Положение напряженное. Трудно с продовольствием, товарами первой необходимости. На грани разрушения финансовая база. Инфляция достигла критической точки. 55 процентов семей живут ниже уровня бедности. Обстановка не улучшается. Разовый переход к рыночным ценам – тяжелая, вынужденная, но необходимая мера. Хуже будет всем примерно полгода, затем – снижение цен, наполнение потребительского рынка товарами. А к осени 1992 года, как я обещал перед выборами, – стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей (курсив мой. – Р. М.). Защитить уровень жизни всех на первом этапе реформ мы не сможем»[439]. Потерпеть еще полгода, в крайнем случае год, российские граждане и народные депутаты Российской Федерации были согласны. Они даже не могли предположить – сколь жестокие разочарования и сколь трудные испытания ждали их впереди.