Проблемы масштаба, форм, приемлемости или неприемлемости революционного насилия – это одна из наиболее важных проблем и для практиков и для теоретиков революционной борьбы. О необходимости и даже желательности революционного насилия основатели марксизма говорили еще со времен «Коммунистического манифеста». Выступая на одном из заседаний ЦК «Союза коммунистов» в Лондоне 15 сентября 1850 года, Маркс говорил, обращаясь к рабочим-революционерам: «Вам, может быть, придется пережить еще 15, 20, 50 лет гражданских войн и международных столкновений не только для того, чтобы изменить существующие условия, но и для того, чтобы изменить самих себя и сделать себя способными к политическому господству…»[136]
«Существует лишь одно средство сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества, – писал Маркс, – одно средство – революционный терроризм»[137].
«Для меня, как революционера, – писал Энгельс уже после смерти Маркса, – пригодно всякое средство, ведущее к цели, как самое насильственное, так и то, которое кажется самым мирным»[138].
Во время Первой русской революции В. И. Ленин много говорил о неизбежности революционного насилия и о диктатуре пролетариата как власти, непосредственно на насилие опирающейся. Но вооруженный Октябрьский переворот в Петрограде в 1917 году произошел относительно бескровно, и Ленину тогда казалось, что большевики смогут укрепить свою власть, не прибегая к террору. Уже после победы Октября, выступая перед рабочими и солдатами на одном из заседаний Петроградского Совета 4 (17) ноября 1917 года. Ленин говорил: «…Террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, применять не будем»[139].
Но если для Маркса и Энгельса приведенные выше положения остались только теоретическими рассуждениями или словами из их писем к соратникам, то для Ленина вопрос о насилии быстро перешел из области слов и пожеланий в сферу жестокой действительности. Конечно, ни одно государство, тем более в условиях гражданской войны и революции, не может обойтись без насилия. У большевиков, однако, не было почти никаких сдерживающих разгул насилия принципов. На страну обрушилась поэтому уже с весны 1918 года волна ничем не ограниченного террора, и Ленин не стоял здесь в стороне. Очень многие акты массового насилия и террора, которые были связаны с деятельностью Ленина и большевиков, оказались не только излишними, но и принесли вред партии и советской власти.
Так, например, была глубоко ошибочной та репрессивная политика в отношении богатого и среднего крестьянства, которая проводилась в Советской России в мае-июне 1918 года. Ленин говорил, что после создания в деревне комитетов бедноты и после экспроприации кулачества в деревне началась социалистическая революция. Но на самом деле в этом переделе собственности в деревне не было ничего социалистического, эта политика увеличила в конечном счете социальную базу контрреволюции, увеличила масштабы начинавшейся в стране гражданской войны и привела к ряду тяжелых поражений большевиков.
Еще более тяжелые последствия имела политика террора и подавления, которая начала проводиться с января 1919 года в отношении большей части казачества, многомиллионное военно-крестьянское сословие царской России занимало в 1917–1918 гг. в своем большинстве нейтральную, а порой даже просоветскую позицию. Казаки Дона не стали защищать Временное правительство, они не стали вести войну как против вступивших в южные районы Дона германских войск, так и против Красной Армии, наступавшей на Дон с севера осенью 1918 года. Однако начатая в январе 1919 года жестокая террористическая кампания по «расказачиванию» развернула большую часть казачества от нейтралитета к борьбе против большевиков и советской власти. Именно перемена настроений среди донского, кубанского, терского и уральского казачества позволила армиям Колчака и Деникина развернуть наступление на юге и на востоке России. В этом наступлении именно казачьи кавалерийские полки и дивизии стали ударной силой.
Ошибочной была и политики советской власти в деревне в 1920-м и в начале 1921 года. Гражданская война в России, которая могла бы закончиться сравнительно легкой победой большевиков к осени 1918 года, затянулась до осени 1921-го и привела к тяжелым экономическим и политическим потерям.
Ленин долгое время не мог найти верные и разумные принципы в отношениях между пролетариатом и мелкой буржуазией и, соответственно, между партией большевиков и теми партиями, которые Ленин относил к числу «мелкобуржуазных». А между тем к категории «мелкой буржуазии» в России относились широкие народные слои. В результате многие из проблем во взаимоотношениях между пролетариатом и мелкой буржуазией решались с помощью принуждения и прямого насилия. Я уверен, что Ленин и большевики не использовали всех возникавших и в 1917-м, и в последующие годы возможностей компромисса и соглашений с мелкобуржуазными и левыми партиями, в том числе с левыми меньшевиками-интернационалистами, левыми эсерами и с частью анархистов. Еще задолго до Октябрьской революции Ленин утверждал, что между буржуазной и социалистической идеологией середины нет. Отсюда следовал и другой лозунг: «Кто не с нами – тот наш враг». Можно, конечно, найти у Ленина и большевиков немало высказываний о важности централизации или даже союза с мелкобуржуазными группами и партиями. Но в большинстве случаев эти высказывании не воплощались в политическую практику.
Еще в январе 1918 года М. И. Калинин предлагал гарантировать права мелких собственников. «Международное положение, – писал Калинин, – заставляет нас искать длительного союза с малкой буржуазией, длительный же союз может быть укреплен только экономически. Правительство должно гарантировать, право на частную собственность. Правительство разрешает крестьянину, ремесленнику, кустарю, мелкому огороднику, мелкому торговцу, молочнику пользоваться наемным трудом под контролем профессиональных союзов. Большего мелкий буржуа в истории никогда не имел, и его претензии дальше не идут»[140].
Но Ленин в 1917–1918 гг. резко возражал Калинину. «Я резко восстаю, – заявлял Ленин, – против товарища Калинина, ибо блок с мелкой буржуазией – немыслим. Малейшая мысль о блоке с мелкой буржуазией – это предательство социализма»[141]. Это была ошибочная позиция и политика, которая обернулась множеством жертв с обеих сторон.
Только в начале НЭПа Ленин решительно изменил свои взгляды на проблемы союза и соглашений с мелкой буржуазией. Однако, отказавшись от НЭПа, Сталин имел возможность ссылаться на многие высказывания и рекомендации Ленина 1917–1920 гг., в которых он требовал самых жестоких мер подавления, направленных против кулаков или лавочников, а фактически и против всех других групп мелкой буржуазии и ее политических партий.
Самые жестокие формы насилия использовались большевиками и в их конфликте с православной церковью. Можно понять враждебное отношение ко всем религиям, которое было характерно для Маркса и Энгельса. Социал-демократия всех стран вела в конце XIX и в начале ХХ века борьбу с влиянием церкви, и Ленин не составлял здесь исключения. Он призывал большевиков не просто к атеизму, но к воинствующему атеизму. Однако нельзя оправдать ту крайне жестокую политику которую проводили большевики после прихода их к власти в отношении церкви. Только в 1990 году в журнале ЦК КПСС было опубликовано секретное письмо Ленина членам Политбюро от 19 марта 1922 года, которое публиковалось ранее лишь в диссидентской и эмигрантской печати. В этом письме есть и такие слова: «Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществить их самым энергичным образом и в самый кратчайший срок, ибо длительного применения жестокости народные массы не выдержат… Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий»[142].
Ленин сам употребляет в этом письме слово «жестокость». А «умный писатель по государственным вопросам» – это, несомненно, Никколо Макиавелли (1469–1527), считавший, что для укрепления государства допустимы любые средства. При Сталине духовенство было практически уничтожено как одно из сословий российского общества. Сегодня даже наиболее ортодоксальные из коммунистов признают, что Ленин явно преувеличил реальную угрозу советской власти со стороны духовенства и церкви и что сила нанесенного по ним удара была несоразмерно велика. Однако попытки восстановившейся в России коммунистической партии наладить добрые отношения с православной церковью или даже привлечь ее к борьбе с режимом Ельцина неизменно спотыкались о факты и документы не слишком далекой истории.
Насилие широко применялось и в отношении оппозиционных кругов российской интеллигенции. Лишь небольшая часть этой интеллигенции пошла за большевиками по идейным соображениям. Значительную часть буржуазных специалистов удалось привлечь на сторону советской власти высокими окладами. Однако в отношении большей части гуманитарной интеллигенции большевики использовали различные формы принуждения и насилия, включая массовую высылку неугодных из России. Эти примеры можно продолжить.
Можно привести немало высказываний Ленина о важности демократии, о том, что социализм не может существовать без демократии. Ленин заявлял уже после победы революции, что «в нашем идеале нет места насилию над людьми». Однако в реальной политике Ленин явно недооценивал как для России, так и для западноевропейских стран значение демократии и демократических институтов. Если было трудно ждать более быстрой и более решительной демократизации в условиях России, то и в этом случае следовало подчеркнуть исключительную важность демократических ценностей на более поздних этапах развития социализма. Чрезмерный упор на классовый характер, даже более узко – на пролетарский характер демократии и фактическое ограничение всех видов и форм демократии, а также явное предпочтение насильственным и диктаторским методам, о чем я уже говорил выше, было ошибочным.
С неправильной трактовкой проблемы насилия непосредственно связано и то примитивное понимание многих проблем этики и морали, которое было характерно для большевиков. Ленин, в сущности, не признавал каких-либо общечеловеческих моральных ценностей: мораль может быть только классовой в классовом обществе, а для большевиков речь идет в этой связи о пролетарской морали. Упрощенное отношение к проблеме морали и нравственности было выражено наиболее рельефно в известной ленинской формуле: «нравственно все то, что полезно для революции». И в данном случае Ленин следовал обшей марксистской традиции, ибо совершенно правильно отмечал приоритет социально-экономических факторов и реальных жизненных интересов. Маркс и Энгельс отодвинули проблемы морали и нравственности на задворки своего учения. Этот этический релятивизм был настолько характерен для современных Ленину теоретиков марксизма, что Карл Каутский однажды без обиняков заявил, что «не только в политэкономии, но и в основанном на ней научном социализме, этике, во всяком случае, нечего делать»[143].
Не оправдывая этический релятивизм большевиков и Ленина и их злоупотребление насильственными методами, надо все же рассматривать их деятельность в контексте политической обстановки в России и во всем мире в первые двадцать лет ХХ века. Это было время Первой мировой войны и колониальной экспансии, когда насилие считалось обычным и вполне приемлемым методом решения политических и национальных проблем и для «цивилизованных» стран Западной Европы, даже не заметившей ни геноцида армян в Турции, ни геноцида населения Бельгийского Конго. Я уже не говорю об интервенции стран Антанты, США и Японии в Советской России и их активной помощи всем белым армиям. Нельзя судить о политических нравах и методах политической борьбы начала ХХ века по нравственным и политическим меркам конца ХХ века. Только в последнее время человечество начинает осознавать себя как нечто целое, только в последние десятилетия обретают авторитет такие общемировые организации, как ООН, ЮНЕСКО, Международный суд, международные финансовые органы, заключаются международные договора и конвенции. Только в последние десятилетия начало возникать представление об общечеловеческих интересах, общемировых ценностях и неотъемлемых правах человека. Этот процесс, который в конечном счете породил и новые представления о социализме, только начинается. Нелепо поэтому говорить об Октябрьской революции в России лишь с точки зрения ее негативных последствий и не видеть тех позитивных последствий, которые эта революция имела и для России, и для всего мира.