“Ты еб..ная тварь! Сука! Посмотри на себя, ты же не женщина даже! У тебя талия шире, чем жопа!”

Отборная брань отца в адрес моей матери была моей колыбельной с того момента, как я себя помню. Я засыпала под эти матюки, и, признаться, эти сцены стали самым ярким впечатлением о собственном детстве. Отец часто возвращался домой пьяным вдрабадан, выгонял мать из супружеской постели, так что ей ничего не оставалось, как тесниться на раскладном диване вместе с двумя дочками.

Я в ужасе смотрела на яростного родителя, расхаживающего в коридоре перед зеркалом. Намеренно открыв дверь в нашу спальню, он ходил туда-сюда, явно любуясь собой в отражении и, казалось, получал удовольствие, оскорбляя жену на глазах у детей. Причем, чем сильнее становилась его пьяная любовь к самому себе, тем больше доставалось моей несчастной матери. От страха я писалась в кровать каждую ночь ровно до того момента, пока мать не развелась. В год официального развода родителей мне исполнилось двенадцать лет.

“Лена, ну надо же… опять… Почему же ты не можешь вовремя ночью проснуться?”

Утром мама собирала мокрые простыни и уносила их в стирку, часто с укором. Я не виню ее. Ежедневная стирка в те времена была тяжелым процессом, она имела право сердиться. Однако, мой постыдный недуг и реакция окружающих внушали мне такое невыносимое чувство вины, что я вдвое сгибалась под этой тяжестью. На своих детских плечах помимо вины и стыда я несла тогда и глубокую печаль своей матери.

Она ничего не говорила и редко плакала, но я чувствовала эту глухую печаль кожей. Казалось, в нашем доме все было пропитано этим чувством. Я жалела ее и неосознанно страдала вместе с ней. Говорят, у детей психологических насильников, каким был мой отец, есть весьма ограниченный выбор будущей роли в жизни. Стать либо таким же насильником, либо жертвой. Я выбрала второе.

Когда мне было пять, отец влепил мне пощечину. Я хорошо помню этот момент. Он вернулся домой с работы, будучи подшофе, но в хорошем расположении духа. В такие редкие моменты мы с сестрой играли с ним в магазин, продавая ему за деньги его же личные вещи. Обычно игра в магазин с поддатым отцом была веселой. Он шутливо нам подыгрывал и сорил деньгами. Не знаю, что в тот вечер пошло не так. Мы остались на кухне вдвоем, он внезапно разозлился и ударил меня по лицу. Мне показалось тогда, что от удара я рассыпалась на части. Я часто думаю о том, что до сих пор не могу себя собрать.

Когда мне было шесть или семь лет, мы с отцом поехали в гости к его матери в маленькую деревушку на юге западной Сибири. Три дня его родня во главе с бабкой и дедом пела и плясала без остановки, алкоголь лился рекой. К моменту нашего отъезда вокруг меня были пьяными абсолютно все взрослые, включая моего отца. В результате мы с ним сели на электричку до дома моей другой, более сознательной бабушки, без билетов.

В коллективном пьяном угаре никто из взрослых людей даже не подумал, что нужно оплатить проезд. Я уже тогда осознавала ответственность за безбилетный проезд, а потому цепенела от ужаса в той электричке три мучительных часа. В моем детском воображении вот-вот должны были прийти сердитые контролеры и высадить меня с невменяемым отцом прямо в глухом лесу, где бродят голодные волки. Контролеры в итоге не пришли, но страх прочно засел в моей памяти.

Отец приводил в дом любовниц, когда мама уезжала в командировки. На семейных праздниках он всегда был в стельку пьян. Он не бежал за врачом для меня, когда я тяжело болела бронхитом и задыхалась. Однажды он даже просил помочь ему продать ворованное шмотье. Из всего перечисленного можно сделать вывод, что мой отец был редкой сволочью. Возможно, так и есть. Но я любила его самой чистой детской любовью, и никакие здравые аргументы не могли повлиять на мою преданность.

Как сейчас помню, как мы возвращались из отпуска на море, и он стоял на летном поле, встречая наш самолет. Отец не отличался породистой красотой, но служебный темно-синий мундир и широкополая фуражка с символами авиации была ему к лицу. Он был амбициозным, щедрым и остроумным человеком с феноменальным чувством юмора. Я обожала его, и эта эйфория распространялась автоматически на все, что было связано с авиацией. Помню, как в начальной школе мы с классом ездили на экскурсию в аэропорт.

“Мой папа сказал не трогать здесь ничего!” – деловито одергивала я одноклассников в салоне новенького самолета. Что говорить, у меня редко была возможность повыпендриваться, чаще мне приходилось краснеть за своего отца. Но на таких экскурсиях, да еще и официальных советских праздниках с парадами, куда отец брал нас с сестрой пройтись в одной колонне с красивыми летчиками, я умирала от гордости за него и была счастливой дочкой.

Моего отца называли в городе N человеком-легендой. Он был начальником службы перевозок единственного в городе аэропорта, что во времена тотального дефицита авиабилетов делало его важной персоной. Его заваливали дефицитным тряпьем и деликатесами. Красивые бабы с разбегу прыгали ему на грудь. Коллеги и приятели всех мастей щедро наливали ему “за здоровье” и “на посошок”. В общем, не спиться в таких обстоятельствах, учитывая генетическую предрасположенность, было сродни чуду. Он продержался молодцом чуть больше пятнадцати лет. Дальше начались запои, скитание по алкохатам и позорные сцены с милицией и вытрезвителями.

После развода маме удалось выбить ему “однушку”, в которую он ушел жить вместе со своими приятелями-алкашами. Я приходила в эту холостяцкую берлогу и драила ее до блеска в надежде отмыть душу отца от пагубной страсти. В двенадцать лет я верила, что вернувшись в сияющую чистотой квартиру, мой отец однажды бросит пить.

Он дал мне ключи от своей квартиры и просил никому об этом не говорить. ”Это будет нашей с тобой маленькой тайной, ” – шутливо сообщил он мне и игриво подмигнул.

Невзирая ни на что, я знала, мой отец меня любит. Возможно, самой корявой любовью в мире, но в ее наличии в сердце своего родителя я почему-то не сомневалась. А потому решила верно хранить наш с ним секрет, пока не наступил день, когда эта верность обошлась мне дорого.

Мой отец ушел в очередной запой, а в его квартире начался потоп. Вода лилась на квартиры снизу, соседи паниковали, коммунальщики не могли попасть внутрь. Весь подъезд многоквартирного дома в тот день ходил ходуном. Моя мать металась по городу, пытаясь разыскать отца, чтобы открыть чертову дверь. А я сидела с ключом в руке и никак не могла понять, что же мне делать.

Сказать маме, что у меня есть ключ и предать отца? Или сохранить это в тайне и просто смотреть со стороны на отчаянные попытки матери разыскать загулявшего бывшего мужа? В общем, пару часов спустя, я решила признаться и одним махом предала всех. Мать накричала на меня за то, что я ничего не сказала раньше. В двенадцать лет этот тайный ключ как символ верности беспечному отцу стал для меня слишком тяжелой ношей. С тех пор я мучаюсь в любой ситуации, когда нужно принять решение.

На наше последнее свидание мой отец пришел трезвым, гладко выбритым, в опрятном пальто. Он обещал мне начать все с чистого листа и казался другим человеком.

“Знаешь, дочь, я принял решение уехать и начать в новом месте новую жизнь.”

Я не могла поверить своему счастью, надо же, мой отец решил бросить пить! Я была на седьмом небе от счастья и уже представляла, как скоро буду им гордиться. Глядя на него, в душе я ликовала. Я ушла с той встречи с отцом, переполненная надеждой.

Два дня спустя его убили в пьяной потасовке. Мой талантливый, харизматичный и некогда амбициозный отец погиб, как бомж от рук таких же опустившихся маргиналов. Дабы сокрыть следы преступления, его тело сожгли. Мы хоронили его с закрытой крышкой гроба с приклеенной наспех фотографией. На этом фото он был в темно-синем форменном мундире, с беззаботной улыбкой на лице. С той картинки на меня смотрел отец, у которого все было впереди.

Я не смогла поверить жестокой правде о его смерти и несколько месяцев после похорон видела сон, что он не умер, а уехал в другой город втайне от всех. В своих снах я ездила по этим городам и искала его, каждый раз безуспешно. Позже я объездила двадцать пять стран и никак не могла отделаться от ощущения тревоги и бесконечного поиска того, что найти невозможно.

Скажи: “Папа, я искала тебя по всему миру, но так и не нашла.”

Повторяя эти слова за ведущей терапевтической сессии, я разрыдалась от внезапно нахлынувшего на меня горя. На сессию по методу системно-семейных расстановок немецкого психотерапевта Берта Хеллингера я пришла в возрасте сорока двух лет, чтобы вдруг осознать: больше двадцати лет я искала по миру отца, которого так и не отпустила.

Фигура отца в той расстановке просила забрать из нее опоры. Любовь оставить, а свои опоры забрать. Я выросла без них, и брешь на том месте, где должен быть крепкий хребет, сыграла в моей судьбе роковую роль. Так, прихрамывая на обе ноги, я ковыляла по жизни в надежде за кого-нибудь зацепиться. Причем, чем сильнее я хромала, тем меньше тепла и заботы давали мне мои мужчины.

Мой первый любовник был в городе криминальным авторитетом. Иногда он обращался со мной, как с шалавой, с подчеркнутым неуважением. Я была хорошисткой во всех смыслах и лучше всего с детства у меня получалось терпеливо молчать. Он был старше и сильнее меня. А тот, кто сильнее и агрессивнее, тот и прав.

Мы были вместе до самого конца средней школы, в целом странный и болезненный роман растянулся на два года. С участием этого жесткого парня с криминальной биографией я помню только два жизнеутверждающих эпизода.

Второй муж моей матери был психопатом и патологическим ревнивцем. Он бил ее на моих глазах и однажды в припадке гнева сжег дотла ее любимую дачу. Мамы чудом не оказалось в том дачном домике в ту страшную ночь. Милиция бездействовала, я пошла кланяться бандитам. Один из них и был тем упомянутым выше авторитетом, мы встречались уже несколько месяцев до страшного инцидента с поджогом. Мой бойфренд выслушал длинный эмоциональный монолог и нехотя пообещал разобраться.

В итоге его суровые ребята убрали трусливую гниду из города в три дня. За помощь с маминым психопатом я бандиту до сих пор благодарна. Но за то, как он со мной обращался, я позже пожелала ему гореть в аду. У меня тогда не было опыта, он был первым. Будучи девочкой, я поверила, что другого отношения к себе просто не заслуживаю.

Иногда у меня появлялось желание мстить миру за все. За незаслуженную боль, за катастрофическое детство и все мои накопившиеся обиды. Когда мне исполнилось пятнадцать или шестнадцать, я пригласила друзей из школы в загородный домик на торжество. Они все вели себя там, как свиньи. Напились, заблевали все кругом и раскурочили этот дом в дрова. Я была уверена, что администрация базы отдыха обяжет меня заплатить внушительный штраф. Но на деле все ограничилось серьезным разговором и последним китайским предупреждением.

Мне хотелось отомстить приглашенным за испорченный праздник, за хамское поведение и за то, что мне никто из них ничего не подарил. Я соврала ребятам и попросила всех скинуться на штраф за испорченный домик. Обида захлестнула меня, мне казалось, я беру с них справедливую дань. Благодаря одной лицемерной сучке, которая меня, кстати, на эту аферу и подговорила, правда быстро открылась. В один зимний вечер меня вынудили прийти на разборки в заброшенный подвал.

К слову, годы моего взросления пришлись на лихие девяностые. Школа стала для меня самым жестоким университетом, так как подростки тогда вели себя, как малолетние преступники. В нашей школе все время кто-то кого-то бил, мальчики воровали, девочки рано начали заниматься сексом. Мы все рано пригубили алкоголь и, шутки ради, глотали феназепам вперемешку с водкой после уроков. Для некоторых ребят хождение по острию бритвы закончилось реальным тюремным сроком, наркоманией и даже ВИЧ-инфекцией. Бунтовать против закона и установленных правил тогда считалось нормой, причем, никто в моем кругу в этот бунт не играл, все было взаправду.

В общем, я пришла на “сходку” с пятнадцатилетними детьми, но ощущала себя так, будто попала на настоящие криминальные разборки. В девяностые это могло закончиться чем угодно.

“Ты понимаешь, крыса, что за этот поступок мы тебя сейчас пустим по кругу…” – металлическим тоном сказал мне главарь школьной банды по имени Тимур. На мгновение эта угроза группового изнасилования заморозила мое тело и все мои чувства. А потом я вдруг ощутила внезапный прилив мистических сил и сказала сама себе мысленно:

“Ни одна сволочь меня здесь не тронет, иначе все сядут.” Я физически ощущала мощное поле, сохранившее мою честь от публичного позора.

К счастью, этот эпизод обошелся без насилия, меня просто коллективно травили в школе шесть месяцев подряд. Тогда я поняла, что я очень сильный и смелый человек. Я могла сменить школу, могла рассказать своему криминальному бойфренду про травлю, но я промолчала и осталась в школе. Я ходила туда каждый день как на казнь.

Возможно, это был вид изощренного самоистязания. Я винила себя за подлый поступок больше всех моих палачей. Однако, изо дня в день я несла свой крест с высоко поднятой головой и идеальной осанкой. Я дала себе слово, что выдержу все, и однажды травля прекратилась. В тот день за мной к школе приехал мой бандит на красивом авто, и все сверстники мгновенно прикусили языки. Вместо чудовищных оскорблений они стали почтительно кивать мне в знак приветствия. Возможно, это было еще одним поводом, почему я продолжала с встречаться с жестоким любовником.

Однако, до массовой ненависти, как, впрочем, и до коллективной любви мне тогда уже не было никакого дела. Я отделилась от социума. Его прикосновения к моей гиперчувствительной душе были слишком болезненны. Сама того не понимая, я прожила на безопасном расстоянии от близких связей и глубоких чувств до тридцати семи лет. Именно в этом возрасте я родила ребенка и впервые почувствовала, что больше не боюсь. Ни боли, ни любви, ни даже смерти.

В восемнадцать лет я уехала из родного города в Тюмень и поступила на журфак на бюджетное место. Помню, в детстве я бредила игрой на фортепиано, но сварливая училка музыкальной школы растоптала мою зарождающуюся любовь к искусству. После двух лет публичных порок без каких-либо внятных оснований я даже мечтала сломать себе палец, чтобы больше не ходить в музыкалку и не видеть ее перекошенного злобой лица. К слову, я до сих пор не притрагиваюсь к пианино. Тело отказывается повиноваться, хотя в голове не раз мелькала мысль сесть за инструмент и вспомнить давно позабытое удовольствие от касания к белоснежной нежности чутких клавиш.

Журналистом мне захотелось стать гораздо позже, но я точно знала, что этой мечты не уступлю никому. Я за нее боролась. Так, написав грандиозный сценарий для школьной игры в КВН и выиграв конкурс репортажей на местном телевидении, я сама себе проложила дорогу в желанный мир. Только там я могла быть творцом, художником, экстравагантной дивой с каким угодно прошлым и создавать из слов и идей новую реальность. Этот новый чудесный мир стал для меня спасением.