B первых числах июня у Виктора начались экзамены, и ему пришлось поднатужиться.

Правда, младший Вецапинь был не из тех, кто во время сессии день-деньской корпит над книгами, а по ночам пьет натуральный кофе, чтобы бороться со сном. Виктор по-прежнему ходил в университет когда вздумается, по-прежнему не отказывался заглянуть в кафе, по-прежнему перелистывал свою новую повесть и даже приписывал иногда по страничке, по две. Однако хорошо знавшие юношу люди могли заметить в нем некоторую перемену. Ни на чем, даже на своей повести, он не задерживался подолгу; в словах и жестах его появилась известная напряженность, никогда, впрочем, не переходившая в нервозность.

Нет, Виктор Вецапинь не нервничал и не волновался. Как физически, так и духовно он в эти дни был само здоровье, образец уравновешенности и собранности.

Некоторые студенты перед экзаменами не спят, снова и снова вылавливая ускользающую премудрость из книг и конспектов, другие вовсю стараются раздобыть билеты с вопросами. Многие приходят в университет за час до экзамена, воодушевляют или запугивают друг друга, пытаются выведать, какое настроение у экзаменатора, как проходит экзамен.

Виктор отлично спал по ночам и являлся на факультет точно в назначенное время. Его, как обычно, тотчас обступали однокурсники, засыпая вопросами, как выучил материал, не болит ли голова, на какую отметку надеется? Виктор улыбался, и эта спокойная улыбка победителя была ответом на все вопросы. Кто посмел бы сомневаться в нем, Вецапине!

Эрик Пинне где-то достал истрепанную бумажку и уверял, что это правильный список билетов. Все столпились вокруг него и, наваливаясь друг на друга, читала вопросы. Виктор, конечно, даже не взглянул в ту сторону — ему нужды не было в подобных списках.

Издавна было заведено, что первым всегда экзаменуется Вецапинь. Характер не позволял ему торчать в коридоре или подпирать дверь в ожидании, пока выйдут другие. Несомненно, Виктор не замешкается и сегодня. Правда, экзаменатор вызывает по четыре человека сразу — пока одни отвечает, другие могут готовиться.

Вальтер Орум тоже всегда шел экзаменоваться впервой четверке. Как товарищи по школе, они с Виктором на семинарах и экзаменах постоянно держались вместе, нередко поддразнивая третьего своего однокашника, Эрика Пинне, за его нерешительность и выжидание.

Сейчас Оруму казалось, что в голове сплошная путаница, но он по опыту знал, что так бывает всякий раз и все станет по местам, когда очутишься с глазу на глаз с экзаменатором.

Взявшись за ручку двери, Виктор подмигнул Вальтеру, как бы приглашая его следовать за собой, потом улыбнулся остальным однокурсникам. Благодаря своему чертовскому спокойствию и самообладанию Виктор считался почти легендарной фигурой среди студентов.

Вальтер, конечно, пошел вместе с ним. А уже в аудитории Виктор заметил и Граву — студента, который в начале года перешел к ним на курс с заочного отделения. Возможно, Грава немножко боялся, но виду не подавал — Виктору он показался таким же спокойным и уравновешенным, как обычно.

— Посмотрим, какие билеты они вытянут, — обратился к оставшимся Эрик Пинне. — Когда мы экзаменовались на первом курсе, с лестницы соседнего дома видно было все как на ладошке. Кто вытащит билет, показывает на пальцах номер. А тут ничего не узнаешь, пока не выйдут.

— Интересно, долго сегодня держать будет? — проговорил кто-то.

— Еще пяти минут не прошло, — ответил Эрик и опять уткнулся в свои бумажки. Со школьных времен у него сохранилась скверная привычка читать и повторять буквально в последние секунды перед экзаменом.

— Эрик, что, Артур не в нашей группе? — спросила Вита.

— Был в нашей.

— Почему я его сегодня не вижу?

— И вряд ли увидишь, — неохотно произнес Эрик. — Артура не допустили к испытаниям. Он, вероятно, вообще вылетит.

— С четвертого курса?

— Паршиво, конечно. На сей раз дело не шуточное. Да, по правде говоря, какой из Нейланда филолог!

Громко хлопнула дверь. Эрик кинулся к Виктору.

— Который билет?

— Седьмой.

— Про Руставели? — Эрик заглянул о свой список.

— Нет, про Низами, — усмехнулся Виктор. — Тебе, Амфимакр, опять подсунули неправильную бумажку.

— Как же так? Эйдук из второй группы уверял, что все точно!

Виктор пожал плечами. Он отделался, а Эрик пускай выкручивается, как умеет.

— Ну как? — спросила Вита, коснувшись его плеча. Вопрос был излишним.

— Так, — Виктор равнодушно махнул рукой. — Потолковали.

— «Отлично»? А что, Подник очень придирается?

Виктор снова пожал плечами.

— Я почем знаю? Ко мне не придирался.

Вита очень хорошо знала, что он не любит рассказывать о подробностях экзаменов — как сошло, что спрашивали и как удалось ответить. И все таки ей хотелось расспрашивать и расспрашивать, лишь бы хоть минутку побыть возле Виктора, слышать его голос, видеть, как он улыбается, как хмурится.

— А я все-таки очень, очень боюсь, — созналась она.

— Чего? — перебил он с невольной резкостью. — К чему прибедняться!

— Не сердись!

Она поглядела на Виктора, и в ее взгляде была мольба, может быть и упрек. Ну и пусть! Он уже не мог разговаривать с ней другим тоном.

— Когда ты мне дашь что-нибудь на перепечатку? — спросила девушка.

— Да нет ничего нового. Все некогда. А если бывает, отдаю машинистке из канцелярии. У тебя же замены…

— А после?

— И после надо учиться, а не стучать на машинке, — поучал он, чувствуя себя все более неловко. Интересно, по какому праву Вита его допрашивает?

— А я очень, очень жду, — сказала она совсем тихо и опять прикоснулась к плечу Виктора.

Он не ответил. Опять начинается ее вечное смирение и попрошайничество! Если бы Вита сейчас рассердилась, закусила губу к гордо удалилась по коридору, он наверняка последовал бы за ней, может быть даже попросил прощения. Но Вита никогда не умела быть гордой, постоянно оказывалась слабее, постоянно страдала, а порой утирала слезы.

— Знаешь, — остановившись, сказал Виктор, — давай лучше после поговорим, а теперь иди на экзамен. Или ты собираешься разгуливать по коридору до вечера?

— Хорошо, я пойду, только ты держи за меня кулак. И обожди, пока я выйду. Обещаешь?

И Виктор обещал — ему не оставалось ничего другого. Настроение совсем испортилось. Полуденное солнце палило вовсю, отбрасывая на пол ромбовидные блики. «Как в клетке», — сморщился Виктор и отошел в тень. Его раздражал этот беззастенчиво-яркий, назойливый свет, залила суетливость и возбуждение товарищей. Где бы пойти домой и сесть за письменный стол — так нет, торчи здесь, пока Вита не сдаст экзамен!

«Сам виноват, — бранил он себя. — Зачем обещал ждать?»

Просто уйти? Нет, это не в характере Виктора. Дав слово, он умел его держать.

«Самое отвратительное, если человек за что-нибудь берется и не исполняет», — когда-то внушил сыновьям профессор Вецапинь, и это замечание стало для Виктора непреложным законом независимо от того, выгодно это ему или нет.

Значит, нужно ждать. Он подошел к доске объявлений и стал читать развешанные приказы.

Да, Артура Нейланда не допустили до экзаменов. Эрик считает, что ему придется вообще распрощаться с университетом.

Виктор нахмурился. Если так — что это за мелочность! Что за буквоедство! Ну, пусть Нейланд нарушил нормы общественного поведения. Предположим, он вел себя недопустимо; зачем же сразу применять самую суровую меру? Можно предупредить, можно даже написать в университетскую газету. А выгонять человека — нет, это неправильно, это бесчеловечно! Пусть Нейланд действительно не создан для филологии; грозным судьям надо было смотреть раньше! Куда теперь денется человек, выброшенный с предпоследнего курса? Кто вернет ему четыре напрасно потерянных года?

— Читаешь? — спросил, подойдя к доске, Вальтер Орум.

Виктор обернулся.

— Читаю и наслаждаюсь.

— Чем же?

— Вашим остроумием! Вышвырнуть Нейланда на улицу. До этого додумается не каждый, тут нужен талант.

Вальтер в недоумении уставился на Виктора, на лице которого сквозь загар проступил густой румянец.

— По-твоему, я заведую приемом и исключением студентов? — повысил голос Вальтер.

— К счастью, пока еще нет. Ты только поддерживаешь подобные решения!

Вальтер все не сводил глаз с Виктора, однако во взгляде его не было злости, предвещающей ссору или слишком горячий спор. Стоит ли связываться? У Виктора просто скверное настроение. За окном лето и солнце, а в коридорах, по выражению Эрика Пинне, царит академическая атмосфера экзаменов, и незачем нарушать ее бесплодными разговорами о человеке, оказавшемся недостойным этих коридоров и этого лета.

— Как по-вашему, Нейланд — советский молодой человек или нет? — спросил Виктор, не удовлетворившись миролюбивым молчанием Вальтера.

— Предположим, что да.

— Ах, предположим? Может быть, ты считаешь, что он пережиток капитализма?

— Этого я пока не сказал, — Вальтер принял вызов. — Хотя его художества заставляют предполагать, что этих пережитков у него более чем достаточно.

— Да? — притворно удивился Виктор. — А что же он совершил такого ужасного? Съездил в Таллин за плащами и в Вильнюс за ботинками. Не так ли?

— Об этом спроси милицию.

— А ты спрашивал?

Разговор обострялся вопреки намерениям Вальтера. Что ж, значит придется драться! Теперь уж нельзя смолчать и уйти, это была бы капитуляция. Хорошо, что не слышат остальные, не то завязалась бы настоящая дискуссия: у Нейланда, возможно, нашлись бы еще защитники.

— Видишь ли, — начал Вальтер, стараясь говорить совершенно спокойно. — Вот, скажем, Эрик живет на одну стипендию. Никаких заработков у него нет. Два стишка в год — это пустяки. Разве ему легко? Наверно, нет! Но Эрик выдержит! Еще год, и у него будет диплом, будет свое место в жизни. А Нейланд? Этому уже сейчас нужно «развернуться», ему нужны деньги, нажитые на чужой счет. Государство тратит средства на его образование; а что приобретет общество, когда такой филолог выйдет из университета? Спекулянта с дипломом, циника, паразита…

— Понятно, — криво усмехнулся Виктор. — Ну, а что Нейланду теперь делать? Мы все окончим университет. А он, выброшенный за борт, станет искать для себя иные возможности…

Вальтер не отвечал. Что-то чуждое прозвучало в словах Виктора Вецапиня. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, а Вальтеру казалось, будто это расстояние возрастает на глазах и между ними разверзается пропасть, становящаяся все глубже и шире. Может быть, следовало продолжить разговор, доказывать, апеллировать к их многолетней дружбе. А может быть, именно молчание окажется наилучшим лекарством?

И Виктор угрюмо смотрел куда-то в конец коридора. Ему тоже не хотелось ругаться, но, распалившись, он не мог так быстро остыть, и каждый мускул его лица еще выражал напряжение. Потом взгляд его приковался к одной точке: в испещренном солнечными бликами коридоре замерцали рассыпавшиеся по плечам светлые волосы Виты.

Виктор пошел ей навстречу. Еще полчаса назад его бесила покорность и кротость, а теперь, после ссоры с товарищем, ему неодолимо хотелось взять Виту за руку, заговорить с ней по-хорошему, может быть даже погладить эти знакомые золотистые волны, о которых он когда-то так мечтал.

— Идем! — сказал ей Виктор.

— Да, — кивнула девушка. — Ты пойдешь со мной?

Лишь на миг ее слова всколыхнули в нем прежнее раздражение. Он взглянул на Виту — она покраснела и казалась такой беспомощной…

— Да? — склонив голову набок, она посмотрела Виктору в глаза.

— Да, — ответил он слегка охрипшим голосом и тотчас подумал, что поступает неправильно, обманывает и ее и себя.