Чуть позже полудня мы добираемся до Делфта. Под могучими сводами Гаагских ворот с грохотом въезжаем в город. Всю поездку я сидела в таком тревожном напряжении, что поводья липнут к моим вспотевшим ладоням. Я без конца ищу признаки того, насколько сильно здесь разгулялась чума. Кажется, все не так страшно. На дверях домов вдоль канала Старый Делфт мне попадается меньше написанных известью букв «P», чем я ожидала.

Следуя указаниям Люкаса, я еду на Мельничную улицу, где живут его родственники. У них своя булочная, и дядя Ян как раз дует в рожок, оповещая о том, что свежий хлеб готов. Во всяком случае, я думаю, что это дядя Люкаса, потому что мальчик ему машет.

Пекарь опускает рожок и медленно подходит к нам, а затем останавливается на расстоянии.

– Люкас, – произносит он.

Я спрыгиваю с козел и представляюсь. В нескольких фразах я рассказываю, как познакомилась с его племянником и что все остальные умерли.

– Умерли? Все? – На лице Яна появляется выражение отчаяния, и он тут же делает шаг назад. – А теперь ты его, значит, привезла сюда? Чтобы и мы заразились?

– Люкас не болен. Если бы он заболел, сейчас это уже проявилось бы. Вы ведь его дядя, вы можете взять его к себе?

Ян отвечает не сразу. Появившаяся за его спиной тощая женщина с заостренным лицом смотрит на нас с любопытством.

– Кто это, Ян? О Боже, неужели это Люкас? – Сначала она удивляется, а потом понимает, зачем племянник пришел к их дому. – Корнелис и Мария умерли, – тихо произносит она.

– Это родители Люкаса? – спрашиваю я.

– Да. Мария – моя сестра. А остальные дети? Они что, все…?

Я киваю.

На глазах Барбары появляются слезы, но и она не бежит обнимать племянника. Люкас так и сидит на телеге, безучастно глядя на тетю с дядей.

– У него нет чумы, – говорю я.

– Похоже, что это так. – Барбара нерешительно подходит к телеге. – Слезай, мальчик мой, пойдем в дом. Это твои вещи?

– Всё его, кроме вот этого. – Я забираю свой мешок из телеги. – Если вы захотите меня расспросить, я живу на набережной Гейр. Гончарня «Цветок лотоса».

– А, понятно, – кивает Ян.

– А вы не знаете…? – я осекаюсь посреди вопроса, страшась получить ответ.

Они оба качают головой.

– В той части города мы никогда не бываем, – отвечает Ян.

– Ясно. Ну что ж, я пошла. Всего хорошего, Люкас.

– Пока, – говорит он в ответ.

Я киваю ему, разворачиваюсь и ухожу.

Я иду домой через весь город. На Рыночной площади кидаю тревожный взгляд на трактир «Мехелен», где, к счастью, буквы «P» не оказывается. Пересекаю широким шагом площадь и выхожу на набережную Зернового рынка, переходящую в Гейр. По дороге считаю буквы «P» и охапки соломы на дверях, и постепенно во мне крепнет надежда. Когда в поле зрения появляется «Цветок лотоса», последний участок пути я преодолеваю бегом.

Буква «P» на двери словно ударяет меня в грудь, и из нее выходит весь воздух; я чувствую головокружение. У входа в мастерскую я останавливаюсь. Этого не может быть.

Лавка заколочена, скифы без дела стоят на канале, от бурной деятельности не осталось и следа. Я встаю перед окном и заглядываю в щель между досками. В лавке полно товара. Никого не видно.

– Катрейн?

Я рывком оборачиваюсь. Позади меня стоит Якоб, с кепкой в руках.

– Ты вернулась, – говорит он.

Я смотрю на него без слов, не в состоянии задать неизбежный вопрос. Но можно ничего и не спрашивать, на лице Якоба все написано.

– Эверт? – произношу я шепотом.

– Он недолго мучался. У него появился бубон, и все произошло очень быстро. Некоторые люди по нескольку дней борются со смертью, но с ним было не так. – Он без остановки крутит кепку в руках и глубоко вздыхает. – Работники все разбежались. Анна тоже. Больше никого не осталось. Поэтому я все и заколотил.

Меня накрывает таким острым горем, что я не могу дышать. Я покачиваюсь, и Якоб хватает меня за руку.

– Пойдем со мной, – говорит он.

Мы с ним направляемся к Энгелтье и Квирейну, которые встречают меня со всей сердечностью. Они провожают меня на жилую половину дома и дают красного вина, чтобы вернуть моему лицу немного красок.

Я словно сквозь вату слышу их рассказ о последних днях Эверта и о том, как он беспокоился обо мне. Он заставил их пообещать, что они будут обо мне заботиться. Энгелтье и Квирейн подтверждают, что долго он не мучился и умер гораздо раньше, чем они думали. Речь заходит о других жертвах чумы из числа наших знакомых – Алейде с близнецами. В живых остался только Исаак, потому что был на тот момент в Харлеме по судебным делам. Когда он вернулся в Делфт, его жену и детей уже похоронили.

Умерла и Анна. Чтобы спрятаться от чумы, она через несколько дней после моего отъезда уехала к племяннице в Лейден и попала в тот самый город, где чума разбушевалась больше всего. Об этом с печалью сообщили ее дети, которые остались в Делфте и не пострадали.

От этих известий меня словно парализует. У горя нет превосходной степени, человеку дано столько слез, сколько может выработать его тело. В какой-то момент перестаешь плакать и просто замираешь.

Я медленно поднимаюсь.

– Куда ты? – спрашивает Энгелтье.

– Домой, – отвечаю я. – Квирейн, Якоб, не могли бы вы снять доски, которыми заколочены окна? Я хочу попасть внутрь.

В мастерской царит непривычная тишина. Ванночки с оловянной глазурью, гончарные круги и ящики с посудой стоят так, будто сегодня воскресенье и завтра здесь опять начнется кипучая деятельность. Только засохшая краска в баночках и остывшие печи говорят о том, что этому не бывать. Теперь, когда окна больше не заколочены, внутрь попадает солнечный свет, и на керамике и столах становится виден слой пыли.

– Если я могу тебе чем-то помочь… – начинает Квирейн.

Не оборачиваясь к нему, я отвечаю:

– Мне нужно побыть одной.

Шаги удаляются, хлопает дверь. Я делаю глубокий вдох, закрываю глаза и позволяю боли снова выйти наружу.

– Эверт, – шепчу я.

В последнее время я так часто представляла, как будет выглядеть наша встреча, что не могу поверить, что больше его не увижу. Что он ушел из моей жизни и я не смогла даже ухаживать за ним в его последние часы, не смогла по-настоящему проститься. Что он подумал и почувствовал, когда обнаружил первый бубон? Вспоминал ли обо мне, когда его терзали приступы лихорадки и изнуряли внутренние кровотечения? И где он похоронен? В церкви или в общей могиле, как часто бывает во время эпидемий? Я всем сердцем надеюсь, что в церкви.

Я брожу по опустевшим цехам, по лавке и медленно поднимаюсь по лестнице наверх. Воздух в жилых комнатах затхлый, как если бы там давно не проветривали. А в остальном все выглядит так, будто Эверт в любой момент может вернуться. На столе стоит нетронутая тарелка с бобами и рыбой, а рядом кружка выдохшегося пива. Тут же лежит приходно-расходная книга, которую он, вероятно, листал, когда ощутил симптомы чумы.

Из алькова убраны простыни и соломенный матрас. Согласно предписаниям, когда кто-то умирает от заразы, его постельное белье требуется сжечь, чтобы избежать распространения болезни.

Несколько секунд я смотрю на пустой альков, затем распахиваю окна.

Эверт лежит в Новой церкви. Я прихожу на его могилу вместе с Квирейном, Энгелтье, Йоханнесом и Дигной. Долго смотрю на каменную плиту с гравировкой и пытаюсь представить, как он там лежит. До сих пор не веря, что его больше нет, я опускаюсь на четвереньки и дотрагиваюсь до букв его имени.

Здесь должны были быть Маттиас и Адриан. Я послала сообщение о смерти в Амстердам и получила в ответ письмо, что Адриан восстанавливается после чумы и слишком слаб, чтобы путешествовать. Бригитту зараза не коснулась. А Маттиас где-то бороздит моря и даже не догадывается, что тут происходит.

Возможно, он больше никогда не вернется, останется там, в том незнакомом мире. Может, он тоже умер.

– Ты сделала Эверта счастливым, Катрейн, – говорит Йоханнес. – А ведь он долгое время был несчастлив. Я рад, что ему досталось хотя бы несколько месяцев счастья.

Я рассеянно киваю и иду к могиле Алейды. Мы молимся, еще немного разговариваем и потом медленно выходим из церкви.

– Наверное, рано тебя об этом спрашивать, но, может, ты уже решила, что будешь делать? – спрашивает Энгелтье, когда мы возвращаемся ко мне домой. Она пошла со мной, и мы сели утолить жажду в залитом солнцем уголке опустевшего двора.

Я делаю глоток пива и мотаю головой.

– Даже не представляю.

– Ты могла бы продать мастерскую. Она приносила хороший доход, за нее можно выручить много денег. Теперь она принадлежит тебе.

Это так. Мне можно не искать работу, не вести чужое хозяйство и не драить чью-то кухню: у меня есть свое дело. Дело, в котором я ни капельки не разбираюсь.

– «Цветком лотоса» многие интересуются. Несколько человек уже спрашивали, выйдет ли он снова на рынок, – говорит Энгелтье.

– Не знаю, – отвечаю я. – Как-то это неправильно.

– Понимаю, дорогая, честное слово. Ты сама приложила много усилий для его процветания, наверняка будет тяжело видеть, как он переходит в чужие руки. Но как же тебе поступить, Эверта ведь больше нет? Как его вдова ты имеешь право продолжать его дело, но по закону ты не полностью дееспособна. Все деловые соглашения должен заключать мужчина.

– Я могу взять на службу старшего подмастерья.

– Или продать мастерскую нам с Квирейном и пойти к нам работать. Нам нужны художники.

– Ты серьезно?

– Конечно. Мы будем хорошо тебе платить.

Я смотрю на улицу, где Квирейн с Якобом замазывают дырки от гвоздей в оконных рамах смесью мелких опилок и древесного клея.

Малыш внутри меня явно пытается привлечь к себе внимание. Я смотрю вниз, на свой живот. Чего бы хотел Эверт? Для начала – чтобы я позаботилась о себе и о ребенке. Он бы, несомненно, хотел оставить свое дело наследнику – мальчику ли, девочке ли, все равно. Чего хочется мне самой, не так важно, мой долг перед Эвертом – сохранить «Цветок лотоса».