В конце июля все жители Делфта гуляют на ярмарке. Даже богатые не брезгуют близостью с простым людом и расхаживают в своих лучших нарядах промеж коробейников, зубодеров и скоморохов.

Ярмарка в Делфте особо не отличается от той, что проходит в Де Рейпе, – такой вывод я делаю, идя в толпе вместе с Эвертом, Квирейном и Энгелтье с детьми. Но здесь гораздо больше народу и того, чем можно заняться.

Однако и здесь суровые церковники с пастором во главе пытаются уберечь прихожан от пагубного влияния ярмарки, которая когда-то произошла от ежегодного католического празднования с процессией и последующим базаром и потому для протестантов является мерзостью перед Господом. Основная часть жителей Делфта – протестанты, но при этом никто не чурается праздничной суматохи.

На Рыночной площади установлен помост, где непрерывно идут представления, а на углу улицы для детей стоит балаган. В шатрах предсказывают будущее цыганки, есть тут и астрологи, и канатоходцы, и глотатели огня. Не только сама площадь, но и соседние улицы уставлены лотками, где можно до отвала наесться масляными пончиками, сдобными булками и другими лакомствами.

Мы встречаем Исаака и Алейду ван Палланд с близнецами, здороваемся с ними, немного болтаем и идем дальше.

Народ проявляет большой интерес к демонстрации телесных изъянов. Все рассматривают и подробно обсуждают великанов и карликов, горбунов и уродов.

Чуть поодаль Сильнейшая женщина Республики показывает, как высоко над головой она может поднять ствол дерева. Стоящие вокруг зеваки восхищенно охают.

– Она сильная как мужчина. – Я и сама под впечатлением от ее мускулатуры.

– Это и есть мужчина, – отвечает мне Эверт. – Должно быть, просто переоделся в наряд своей жены.

– Эверт у нас ни во что не верит. – Квирейн по-дружески тычет хозяина в бок. – Сходи к гадалке, узнай свое будущее, Эверт. На прошлой ярмарке мне нагадали сына.

– Такие предсказания и я могу делать. С вероятностью в пятьдесят процентов. – Эверт смотрит в сторону шатра прорицательницы с явным неудовольствием.

– Может, зайдем, Катрейн? – спрашивает Энгелтье.

– Да, сходите. Спросите, когда именно родится малыш. – И Квирейн достает монету из кошелька.

– Это я и сама знаю: еще не скоро, – отвечает Энгелтье, забирая монету. – Пойдем, Катрейн. – Она передает дочерей мужу и берет меня за руку.

Я пытаюсь найти поддержку у Эверта, но он только смеется:

– Почему бы и нет? Главное, не принимай ее болтовню близко к сердцу.

Полог шатра отдернут – значит, у гадалки сейчас нет клиентов, и мы хихикая заходим внутрь. Темные полотна ткани создают атмосферу загадочности. К тому же тут странно пахнет, но я никак не могу понять, чем именно.

Молодая цыганка, одетая в светло-зеленый балахон с полупрозрачной вуалью на лице, приветливо нам улыбается.

– Садитесь, благородные дамы, – произносит она тихим приятным голосом.

Мы садимся, и ее взгляд сразу же переходит на Энгелтье. Не говоря ни слова, она протягивает руку, и, немного помедлив, та кладет в нее свою. Гадалка закрывает глаза и долго сидит молча. Затем ее глаза распахиваются, и она говорит:

– Я вижу у вас долгую и благополучную жизнь. Вскорости вас ждет большая удача.

– Вы имеете в виду ребенка? Это будет мальчик? – жадно спрашивает Энгелтье.

– Да, мальчик. Роды пройдут хорошо. И после него вы произведете на свет еще много здоровых детей. Но говорила я и об удаче в делах.

Она смотрит на Энгелтье со значением:

– Вы с супругом откроете дело, которое будет переходить от одного поколения к другому. Это будет большое и прибыльное предприятие.

– Мой муж – помощник гончара.

– Значит, пора ему становиться самому себе хозяином.

Цыганка переводит взгляд на меня. Она отпускает руку Энгелтье и берет мою. На этот раз глаза она не закрывает, а, наоборот, распахивает еще шире. Несколько секунд она просто смотрит на меня. Мной овладевают дурные предчувствия.

– Что такое? – спрашиваю я.

– Будьте осторожны, – шепчет она. – Вас подстерегает опасность.

У меня по спине пробегают мурашки.

– Что за опасность?

– Много. Всякого рода. Вам нужно быть сильной и неусыпно молиться, чтобы отвести от себя беду.

– Быть сильной? И что же мне делать?

– Уезжать, – решительно произносит провидица. – Подальше. Это единственный выход.

В палатке повисает тяжелое молчание. Во рту пересыхает, и я вижу, с каким испугом на меня смотрит Энгелтье. Гадалка закрыла глаза, так и не выпустив мою руку. Когда она вздрагивает, я вырываюсь.

– Кажется, вы наговорили нам какой-то ерунды, – решительно говорю я, но мне и самой слышно, что в моем голосе сквозит страх.

– Я тоже так думаю. Пойдем, Катрейн. – Энгелтье швыряет на стол монету и поднимается.

Я медленно встаю с места, не сводя глаз с цыганки.

– Беги, – настойчиво повторяет она. – Беги, пока не поздно.

Эверт с одного взгляда понимает, что что-то произошло. Он кладет руку мне на плечо и встревоженно спрашивает:

– Я надеюсь, ты не веришь во всю эту чепуху?

– Не знаю… Трудно совсем не верить этому. Есть же люди, обладающие даром предвидения. Так написано в Библии.

– Да, но шарлатанов еще больше. Что там тебе наговорила эта девка?

К нам подходит Квирейн. Он смотрит на меня нахмурив брови.

– Энгелтье мне передала, что тебе сказала гадалка. Что тебе грозит опасность.

– Она сказала, что мне нужно уехать подальше.

Эверт меняется в лице и размашистым шагом направляется к шатру. Мы смотрим друг на друга в замешательстве. Долго он внутри не задерживается и вскоре выходит, ведя перед собой гадалку.

– Этой даме нужно кое-что тебе сказать, Катрейн.

Молодая женщина опускается на колени и хватает меня за руку.

– Простите меня, милостивая госпожа, я наговорила вам всякой ерунды. Если я буду всем предсказывать счастливое будущее, мне перестанут верить. В вашей судьбе я ничего необычного не увидела и поэтому просто сказала первое, что в голову пришло.

Вокруг нас собирается толпа любопытных. Мне страшно неловко, и я пытаюсь вырвать свою руку у цыганки, но она держит меня очень крепко.

– Я попробую еще раз, чтобы вы получили правду за ваши деньги. – Она переворачивает мою руку ладонью к себе и быстро ее оглядывает. – У вас долгая линия жизни, это хорошо. И я вижу…

Окружающие нас люди начинают улюлюкать, и мне все-таки удается вырвать руку.

– Достаточно, теперь я верю.

Я поворачиваюсь к Эверту и говорю:

– Давайте уйдем отсюда, пожалуйста.

Он кивает и, приобняв за плечи, выводит меня из растущей толпы. За нами идут Квирейн и Энгелтье с детьми, оставшуюся в центре цыганку осыпают проклятьями и кидаются в нее конскими «яблоками». Оказавшись в более спокойном месте, я вижу, что шатер гадалки сметают с площади и разрывают на части.

Квирейн, заметив мою гримасу, произносит:

– Гадалки знают, что их способ зарабатывать на жизнь связан с риском. Официально Церковь им даже запрещает здесь находиться. Сто лет назад их били плетьми, так что эта еще легко отделалась. Сходим куда-нибудь выпить? – Он смеясь подталкивает в бок Эверта, который, судя по выражению лица, был бы не против вернуть наказание плетьми. – Да ладно тебе, это же ярмарка!

Эверт расслабляется и вопросительно смотрит на меня.

– Было бы здорово, – говорю я.

Мы заходим в трактир «Мехелен», куда уже набилось немало народу. Дигна с дочерью Гертрёй только приветствуют нас издалека, времени поболтать у них нет. Йоханнес стоит за стойкой. Он все-таки улучает минутку и подходит к нам.

– Катрейн, я хочу представить тебя одному человеку, – говорит он и кладет руку на плечо одному из присутствующих. – Это Карел Фабрициус, мой учитель и один из моих лучших друзей.

Тощий мужчина лет тридцати с темными волосами до плеч делает легкий поклон.

– Я о вас наслышан, госпожа. Вести о вас разлетаются по всему Делфту.

Я поднимаю на него глаза и улыбаюсь.

– Вот как? Надеюсь, только хорошие.

– Очень хорошие. И видя вас, я понимаю почему. Вы, я слышал, из Де Рейпа. А как же иначе? Такая светловолосая красавица может быть родом только из тех мест.

– Карел родился в Мидденбемстере. – Йоханнес делает многозначительное лицо.

– Это же совсем близко от Де Рейпа, – удивляюсь я. – Неужели все уезжают из наших краев в Делфт?

– Да уж, совпадение. Не подскажете свою фамилию?

– Барентсдохтер, – услужливо подсказывает Йоханнес. – Но ты ведь, Карел, уже давно оттуда уехал, так что вряд ли вы где-то встречались, да?

– Если бы встречались, я бы, несомненно, запомнил. – Карел опять галантно кланяется. – Да, я уже много лет как уехал оттуда. Сначала жил в Амстердаме и вот уже четыре года в Делфте.

– Йоханнес мне рассказывал. Вы проходили обучение у Рембрандта ван Рейна, верно? Я видела его один раз, когда работала на своем прежнем месте. А также его ученика, Николаса Маса. Дама, у которой я служила экономкой, брала у него уроки живописи.

– Я слышал, вы и сами рисуете? – Карел смотрит на меня с интересом.

– Немного. Не так хорошо.

– Не стоит себя недооценивать. Мы с Йоханнесом должны вам кое в чем признаться: мы видели вашу картину. Нам показал ее Эверт. Он считает, что у вас есть талант и его нужно развивать.

Я перевожу взгляд на Эверта, который стоит невдалеке от нас и улыбается.

– Это он сказал?

– Да, и спросил, не может ли кто-то из нас давать вам уроки, – отвечает Карел.

– Я бы с удовольствием, но у меня столько работы в трактире, что почти не остается времени на живопись, – говорит Йоханнес.

– То есть остаюсь только я. У меня не получится взять еще одного ученика на полное обучение, но кое-какими знаниями я вполне могу поделиться. Если вам это интересно, конечно. От Эверта я знаю, что по понедельникам вы не так нужны на работе, так что можете в следующий понедельник и начать. – Карел смотрит на меня вопросительно.

У меня кружится голова. Уроки живописи – мне? Я опять оглядываюсь на Эверта, который не сводит с меня ласковых глаз. Я в замешательстве отвожу взгляд и обращаюсь к Карелу:

– Меня устраивает моя работа, но я хотела бы улучшить свои навыки в живописи.

– Тогда договорились. Приходите в понедельник в восемь утра в мою мастерскую на Стрелковую улицу. – Карел кивает мне и отходит в сторону.

Йоханнес мне подмигивает и возвращается к работе.

Эверт протискивается через толпу, и вот мы уже стоим друг напротив друга.

– Спасибо, – тихо говорю я.

– Ты согласна?

– Да, в понедельник будет первый урок.

– Отлично, – радостно отвечает Эверт. – Я смог договориться о не слишком высокой плате.

– Я буду платить за занятия сама.

– Позволь мне.

– У меня есть средства, я настаиваю на том, чтобы платить самостоятельно.

– А я настаиваю на том, чтобы это делал я. Ты оказала мне большую услугу, предложив копировать китайский фарфор. К тому же все, чему ты научишься у Карела, ты наверняка будешь использовать в работе.

Против такого количества аргументов мне не устоять. Я чувствую всего понемногу: удивление, благодарность и еще что-то, что сбивает меня с толку, но единственное, что я сейчас могу сказать, – это «спасибо».