Через несколько дней Маттиас уезжает в Антверпен, и я чувствую, что уже соскучилась, несмотря на твердое решение держать себя в руках. В доме тихо, не слышно ни веселого насвистывания, ни смеха, и бывает, что по нескольку дней подряд я разговариваю только с Гритой и Бригиттой, при том что последняя обращается ко мне лишь в крайнем случае. Госпожа Нюландт работает еще больше с тех пор, как начала брать уроки. Николас Мас приходит обучать ее два раза в неделю. Это очень приятный юноша, еще совсем молодой. Однажды, когда он пришел и я открыла ему дверь, а Бригитта немного заставила себя ждать, мы разговорились. Он рассказал, что ему двадцать и родом он из Дордрехта. И хотя ему нравится в Амстердаме, он собирается вернуться в родной город уже в этом году, после того как сдаст экзамен на звание художника.

– Ничего не поделаешь, меня тянет обратно в Дордрехт, – произносит он с извиняющейся улыбкой.

– Прекрасно вас понимаю, – улыбаюсь я в ответ, открывая ему дверь в мастерскую.

Из уголка, где я сижу с корзиной для белья – штопка никогда не заканчивается, – мне хорошо видно картину, над которой работают Бригитта и Николас. Они сидят ко мне спиной и потому не замечают, что я внимательно слушаю объяснения.

Иногда, когда появляется свободная минутка, я вспоминаю, как сомневалась, стоит ли ехать в Амстердам, и улыбаюсь. Лучшее решение принять было просто невозможно. С того самого момента, как я ступила на набережную, я чувствую сердцебиение этого города, его жажду жизни.

Этот ритм заразителен. То, что работать приходится тяжело и помногу, меня не пугает. Неважно, иду ли я вдоль Императорского канала, глядя, как блестит водная гладь на весеннем солнце, или по шумному рынку, или стою в порту, наблюдая за тем, как возвращается корабль Голландской Ост-Индской компании, – я всюду наслаждаюсь бурлением жизни вокруг. Недели летят быстро, я и опомниться не успеваю, как настает май.

Когда у меня случается выходной, я иду за город, в деревню, к полям и огородикам. И если вижу фермеров, плывущих в Амстердам на скифах, уставленных бидонами с молоком и заваленных сырами, всегда чувствую укол тоски по родным местам.

Я написала родителям и братьям короткое письмо и получила ответ в несколько слов. Негусто, но ничего не поделаешь, приходится довольствоваться тем, что есть.

По воскресеньям мы ходим в церковь. Хозяин с хозяйкой сидят на передних скамьях, предназначенных для господ. Люди попроще должны стоять. Не то чтобы я возмущаюсь. Как бы у меня ни болели ноги и колени, я стою неподвижно, направив взгляд на кафедру, и молюсь и пою вместе со всеми.

Адриан хвалит мою набожность.

– Ты всю службу проводишь на ногах и все равно выходишь из церкви последней. Многим стоило бы брать с тебя пример.

Они с Маттиасом родились в Делфте, и там до сих пор живет их старший брат Эверт. У их родителей была гончарная мастерская, причем дела в ней шли хорошо. Вложить деньги в первое плавание на восток было со стороны Кунрада ван Нюландта очень рискованно, экспедиция почти ничего не принесла, зато вторая обернулась огромной прибылью. Было решено расширить дело, открыв филиал, который также стал приносить выгоду. После смерти родителей Эверт продолжил семейное дело в первой мастерской, а вторую младшие братья продали. Адриан со своей частью наследства уехал в Амстердам и добился поста в Совете Ост-Индской компании. Маттиас, которому на момент смерти родителей еще не было и двадцати, растратил значительную часть своего капитала и затем стал работать на Адриана.

Одним ветреным июньским днем Адриан объявляет, что едет в Делфт навестить старшего брата.

– Меня не будет неделю. Позаботься о моей жене.

– Разумеется, господин. Вам не стоит беспокоиться.

– Как продвигаются ее уроки живописи?

– Господин Мас дает ей ценные указания.

– Стало быть, хорошо? Он доволен ее успехами?

– У госпожи получается все лучше.

– Прекрасно. Можешь идти, Катрейн. Спасибо.

Я поспешно ухожу, направляясь в гостиную, которую давно пора привести в порядок. Натереть мебель воском и надраить полы может и Грита, но от фарфора ей велено держаться подальше.

Я приношу тряпки и выставляю на стол все предметы, наполняющие шкаф. Смахиваю с них пыль, начищаю серебро и протираю набор фарфоровых ваз. Они не такие большие, как те, что выставлены в парадной приемной, но столь же красивые. Выдохнув от облегчения, что ничего не разбила, я отхожу на шаг назад. Заканчивая эту работу, я дарю себе возможность полюбоваться узорами из кобальтовой сини.

Взгляд на вазы – это взгляд в другой мир. Каждый раз меня завораживают фигурки человечков с остроконечными бородками и в свободных одеяниях, горные пейзажи, диковинные птицы и странного вида здания.

Все детали настолько тонко прописаны, даже не верится, что это дело человеческих рук. Чтобы работать с такой точностью, нужно иметь по-настоящему твердую руку. Линии, изгибы и завитки везде совершенно одинаковые. Краска нигде не смазана и нигде не нанесена более толстым слоем, и благодаря этому изображения смотрятся настоящим чудом. Странно осознавать, что над этой росписью корпел кто-то на другом конце мира и что вазы потом несколько месяцев пролежали в трюме корабля, прежде чем оказались здесь на полке.

– Катрейн?

Вздрогнув от неожиданности, я оборачиваюсь и вижу Бригитту. Она стоит в дверях, лицо изможденное, прическа растрепалась.

– Поможешь мне растереть краску? У меня все запасы вышли.

– Разве мне не следует сначала закончить уборку, госпожа?

Бригитта нетерпеливо отмахивается.

– Ну ее, эту комнату, ты мне нужна прямо сейчас.

– Я дам указания Грите и тотчас же приду.

Растирать краску. Как будто у меня на это есть время. Глубоко вздохнув, я иду на кухню, объясняю Грите, что ей нужно сделать, и вхожу в мастерскую.

Бригитта уже стоит у стола, уставленного маленькими чашами.

– Я тебе покажу, как правильно это делать. – Она берет каменный пестик и кусочек жженой слоновой кости.

– Я знаю, как готовить краску, госпожа. Раньше уже растирала.

– Прекрасно. Мне нужны только синяя и черная. Будь поосторожнее с лазуритом, он дорогой. Не опрокинь ступку.

– Хорошо, сударыня.

Мы принимаемся за работу – пестиком растираем в порошок кусочки черной слоновой кости и лазурита. Под конец добавляем капельку льняного масла, которое следует размешивать с получившимся порошком до тех пор, пока не образуется однородная блестящая масса.

Зайдя попрощаться, Адриан застает жену в переднике, перепачканном синим и черным, и с такими же руками. Он смеется.

– Ты точно не хочешь поехать со мной в Делфт? Справишься тут одна? Меня не будет целую неделю.

– Конечно, справлюсь, – решительно говорит Бригитта. – Взял с собой картину, которую я написала для Эверта?

– Она упакована вместе с остальным багажом. Ты не переутомляешь себя работой? Какая-то ты бледная.

– Я прекрасно себя чувствую. Увидимся на следующей неделе, милый. – Бригитта прекращает растирать краску, чтобы поцеловать мужа на прощание, но тут же возвращается к своему занятию. У двери Адриан оборачивается, но, увидев, что Бригитта больше на него не смотрит, уходит.