– Вот негодяй, все знает, а прикидывается неотесанным мужланом! – удивленно воскликнула Таэко, когда Сэнкити легко справился с выбором блюд в шикарном французском ресторане.

Сэнкити с самодовольной ухмылкой объяснил:

– В нашем баре в Икэбукуро полно иностранцев. Они водили меня по разным местам, так что кое-чему я научился. Правда, гордиться тут особо нечем.

После ужина они отправились в ночной клуб, где шло испанское танцевальное шоу. Ведущий танцор, лысеющий мужчина средних лет, великолепно исполнял цапатеадо[5]. Всякий раз, когда он темпераментно встряхивал головой, редкие пряди его волос взлетали в воздух. Сэнкити наблюдал за выступлением со скучающим видом, на лице его застыло выражение презрительного превосходства. Этот элегантно одетый молодой человек, упрямо хранивший надменное молчание, теперь излучал достоинство и подавляющую физическую силу.

Украдкой поглядывая на Сэнкити, Таэко заподозрила, что так в нем проявляется высокомерие жиголо.

Это было чисто физическое высокомерие. Оно не имело ничего общего с самоуверенностью мужчин из высшего общества, знакомых Таэко. Их самоуверенность обычно приходит с возрастом и подкрепляется интеллектуальным и социальным превосходством, в дополнение к гордости или скромности, полученными через жизненный опыт. Никакого сходства с высокомерием Сэнкити. В его заносчивом взгляде читалась детская бравада, но также сквозило презрение, подобное тому, какое сильные красивые звери инстинктивно испытывают к менее удачливым сородичам. В высших слоях общества такой взгляд неизменно вызывает ненависть. «Когда мы совсем сблизимся, нужно будет сказать ему», – подумала Таэко и сама удивилась этим необъяснимым и преждевременным воспитательным намерениям.

Таэко заказала себе «Куантро», а Сэнкити текилу. Она хотела научить его мексиканской традиции пить текилу залпом, лизнув перед этим дольку лимона и соль, насыпанную между большим и указательным пальцем левой руки. Пытаясь показать ему, как правильно это делать, Таэко сгибала сильные пальцы Сэнкити, который дурачился и строил из себя неуклюжего ребенка. Он сопротивлялся ее мягким прикосновениям, отказывался сжимать кулак и постоянно распрямлял указательный палец. Когда их пальцы соприкасались, Таэко чувствовала, как у нее внутри словно рокочут отголоски далекого грома.

В стаканах у обоих была прозрачная жидкость. Могло показаться, что это один и тот же алкоголь, но текила жгла, как огонь, а «Куантро» тек, как мед.

– Ну, что скажешь? – спросила она.

– Текила очень даже ничего, – ответил он, облизав пальцы, на которых осталась соль.

– А «Куантро» ты когда-нибудь пробовал?

– Нет.

В третьесортных барах, как правило, никто не заказывает «Куантро», поэтому барменам незачем его пробовать. Но Таэко вдруг захотелось почувствовать вкус губ Сэнкити, и она передала ему свой бокал, чтобы он сделал глоток.

– Фу! Пахнет как в аптеке! – возмутился он. – А на вкус слишком сладко… Не могу такое пить.

– Ну что ты так скривился? Тебе совсем не помешает капелька сладости.

Шоу закончилось, и они поднялись, чтобы потанцевать. Выйдя на танцпол, Таэко поначалу смутилась из-за высокого ворота своего свитера, но быстро поборола смущение, вообразив себя эксцентричной поэтессой. Что плохого в том, чтобы носить свитер? Ведь сама Грета Гарбо, великая актриса, повсюду ходила в сером свитере.

Сегодня Таэко впервые танцевала в объятиях Сэнкити.

Обычно в парных танцах ее больше всего раздражало ощущение, будто она заперта в душной теплице и со всех сторон сдавлена ватными стенами. Но сейчас, в руках Сэнкити, ей казалось, что она зажата в жестком деревянном прессе. Вместо сладкой чувственности – откровенное презрение к женщинам и никакой галантности, одна грубая сила. Мускулистые крепкие бедра Сэнкити жестко давили на мягкие, нежные бедра Таэко.

Таэко прошептала ему на ухо, чтобы он обнял ее крепче, и Сэнкити сильнее прижал ее к себе. Таэко чувствовала, как его горящая щека касается ее щеки, потом отдаляется и снова касается… Ей казалось, что они в каком-то светлом опьянении лежат среди летних трав и кустов, Сэнкити срывает травинку, нежно проводит ею по щеке Таэко. Танцпол в полумраке ночного клуба вдруг превратился в огромный луг, залитый солнечным светом. Тело Сэнкити, облаченное в английский костюм, пахло разогретыми полуденным солнцем травами…

И ни следа пустыни.

Да, они очень далеко от пустыни!

Таэко подумала, что свободно испытывать такое счастье как-то нелепо, и с готовностью списала все на спиртное. Она и раньше пила на свиданиях, но никогда не чувствовала столь чистого, незамутненного счастья. Как шахматная доска, где сразу видно, какая клетка черная, а какая – белая.

Ей захотелось рассмотреть свое счастье поближе, и, высвободив руки из крепкой хватки Сэнкити, она взяла его лицо в ладони. «Вот, – думала Таэко, – вот оно, лицо этого мужчины. Оно здесь, в моих ладонях».

Сэнкити без тени улыбки, с какой-то убийственной серьезностью устремил на лицо Таэко прекрасный темный взгляд. Она, как слепая, нащупала пальцами его нижнюю губу. Губа поддалась под ее нажимом, обнажая белые, хищные, как у охотничьего пса, зубы.

И тогда Таэко впервые в жизни тихо прошептала три или четыре раза:

– Я люблю тебя, люблю, люблю…