Каждый раз, когда кто-нибудь замечает, как на кладбище въезжает пикап Альмы, об этом расходится молва. У ворот в ожидании выхода доньи собирается толпа. Несколько храбрецов подходят к интеркому. Расскажи мне историю.

Мне напела одна маленькая птичка… Había una vez…[75] Cuentan los viejos…[76] Какой-нибудь скандал в новостях, кто с кем спит, что fulano сделал или сказал fulana[77], пикантный chisme[78], свежая сплетня или сюжет мыльной оперы (последнее, похоже, никогда не срабатывает).

Стоит воротам открыться, как просители бросаются вперед, толкаясь, пихаясь, утверждая, что они первые, и окружая пикап. Раздаются крики: «Донья! ДОНЬЯ!» – как будто работу получит тот, кто будет кричать громче всех.

– Мне нужна работа! Por favor, doñita[79].

Местные упорно называют ее доньей. Из-за запутанных слогов и зубодробительных согласных псевдоним оказался слишком сложным. «Зовите меня Альма, – твердит она им, – просто Альма, пожалуйста».

– Сжальтесь надо мной! – умоляет беззубый полупьяный мужчина. – Мне нужно кормить восемь ртов.

– Восемь ртов, да, но один рот пропивает все, что зарабатывает, – ворчит сосед, ведь нужда также и мать подлости.

Каждый раз, как они к ней обращаются, Альма объясняет, что ей не нужна рабочая бригада. Когда придет время, она наймет кого-нибудь следить за порядком, пропалывать и подметать дорожки, счищать птичий помет с надгробных скульптур.

– Это ни к чему, – вмешивается Брава, отметая брезгливость Альмы. Птицы просто «благословляют» ее творчество.

Альма смеется, наслаждаясь игривостью своей подруги. Ее неудержимо тянет к этой женщине. Может быть, если бы ее семья осталась на родине, такой же была бы и она? Некое врожденное чувство безопасности и принадлежности, которое освобождает дуэнде, позволяя ему резвиться и творить. Брава напоминает Альме ее саму в молодости, до того, как она задумалась о публикации, когда она наслаждалась писательством как таковым, до того, как ее карьера пошла в гору и она обрела славу, о которой ее предостерегала подруга-писательница. Возможно, этот новый проект вернет ее к истинному «я», что, по словам ее сестер Ампаро и Пьедад, бывших психотерапевтов и экспертов по всем психологическим вопросам, является психологической задачей старости. Более вероятно, что Альма просто состарится и слишком ослабнет, чтобы и дальше преодолевать то, что составляет суть ее характера, будь то непримечательное «я» или даже пустота.

Брава видит в будущем своей подруги нечто иное. Альма – рассказчица до мозга костей.

– Никому не позволяй говорить тебе обратное. – Брава кивает в сторону Эль Норте: – Что? Ты рассказчица, только если так говорят они? Помнишь, как в детстве мы учились в католической школе и нам разрешали читать только те книги, которые получили одобрение епископа, Nihil Obstat? «Подлежит напечатанию. Ничто не препятствует». Помнишь, какими они были скучными? В книгах не всегда рассказываются лучшие истории.

Именно поэтому Брава так и не полюбила чтение. Она предпочитала сидеть на коленях у бабушки, слушать и рисовать палочкой на земле персонажей бабушкиных cuentos[80]. Ее библиотекой было сарафанное радио, Radio Bemba.

– Разве это ничего не значит? – вызывающе спрашивает Брава. – Или история считается нерассказанной только потому, что ее не опубликовали?

– Ну, если она не написана и не опубликована, то умрет вместе со своим рассказчиком.

Альма думает о бесчисленном множестве стихов, претендующих на бессмертие, и в каком-то смысле это правда. Она читала и преподавала их одному поколению за другим. Вот почему в некоторых племенах говорят, что, когда умирает старик, исчезает библиотека.

– Но истории пересказывают, – быстро возражает Брава. – Сигуапы[81], Вьеха Белен[82], Хуан Бобо[83], – перечисляет Брава свои любимые истории, впитанные с молоком мами, перемежаемые кашлем бабушки, заядлой курильщицы, известные, помнимые, любимые на клеточном уровне задолго до того, как Альма их записала.