Я чувствую нежелание Мануэля. Почему я все еще ищу утешения, вовлекая других в свой самообман? Неужели жизнь ничему меня не научила, неужели я снова совершу всё те же ошибки? Моя жизнь была полна неверных поворотов и тупиков.

Вновь и вновь передо мной разверзалась пропасть. Я пыталась оградить сначала Одетту, а затем и моих внуков от ужасных историй о режиме, о котором мы узнавали всё больше и больше. Я не хотела, чтобы они возненавидели себя из-за того, что в их жилах течет жестокая кровь. Когда Эль Хефе убили, мне позвонил с этим известием кузен Хоакин. «Не общайся с прессой», – предупредил он. В то время мы жили в Техасе, и никто не подозревал, что милая abuelita[460] трех буйных подростков и тихой наблюдательной девочки когда-то была первой леди, брошенной женой могущественного человека. Я повесила трубку, и мне показалось, что дверца моей клетки распахнулась, но я не знала, куда идти. Начинать жизнь сначала было слишком поздно. Я могла лишь двигаться дальше, не оглядываясь назад, иначе я превратилась бы в соляной столп, как та женщина из Библии, от всех слез, которые я бы пролила, и не только по себе, но по всем нам, по множеству погибших, по скорбящим выжившим, по мучимым совестью осведомителям. «Изыди, Сатана!» – как сказал наш Господь лукавому.

Но прошлое все равно настигло меня. Однажды моя внучка, родившаяся и выросшая в Штатах, вернулась домой после урока истории с вопросами о бывшем «беспощадном диктаторе» острова. Что он творил! Убивал всех, кто был с ним не согласен, расправился с этими сестрами Мирабаль[461], велел зарубить всех этих гаитян мачете, чтобы можно было свалить вину на местных фермеров. «Ого, abuela[462], неудивительно, что ты с ним развелась!»

Хотелось бы мне, чтобы я могла претендовать на высокие моральные принципы. Сказать ей: «О да, у меня открылись глаза, и я ушла вместе с твоей матерью». Вместо этого я, как могла, рассказала ей правду. Я влюбилась в историю о моем Хефе, в которую хотела верить.

– Не мучьте себя так, Бьенвенида, – мягко говорит Мануэль. – Мы должны жить согласно своей природе, к чему бы это ни привело. А сожаления всего лишь толкают на одни и те же ошибки снова и снова.

– Полагаю, уже слишком поздно даже для сожалений. Поздно стало еще в тот вечер, когда я поддалась обаянию Эль Хефе. Возможно, именно поэтому я ушла из романа, который писала обо мне ваша дочь. Мне пришлось бы заново пережить свои ошибки. Я сошла в могилу с тем же неразрешимым вопросом, который когда-то прочла в глазах sœur[463] Одетты: почему меня влекло к такому жестокому мужчине? Я по-прежнему не понимаю.

Мы слышим приближающиеся шаги: наша смотрительница направляется домой. Сегодня, как и в большинство других дней, она останавливается у шара Эль Барона, подталкивает его, а затем смотрит, как падает и оседает единственный снег, который она когда-либо видела.

– Тетя! – кричит кто-то из-за стены. – Открой!

Наша смотрительница спешит к задней калитке и приоткрывает ее.

– Пепито! ¿Qué pasa?[464]

Через несколько дней племянник возвращается домой в Нуэва-Йорк. Он хотел бы встретиться с писательницей.

– Да ладно тебе, тетя, – настаивает он. – Я преподаю ее творчество. Я изучал его много лет. Какой от этого может быть вред?

– Я могу потерять работу, вот какой. Ты сам сказал, что лучше места я, скорее всего, не найду. К тому же, как я тебе уже говорила, донья в последнее время сама не своя.

– Ладно, – уступает племянник. – Тогда просто покажи мне тут все.

Его тетя не может отказать ему в таком маленьком одолжении после того, как отказала в большом. Они подходят к разным надгробиям, и племянник присвистывает от удивления.

– Чья это была идея? – спрашивает он.

– Доньи, а помогала ей ее подруга донья Брава.

Они останавливаются перед моей могилой.

– Значит, это правда, – говорит племянник. – Я читал, что Шахерезада пишет роман о бывшей жене Трухильо. Почему она выбрала такую заурядную, ничем не примечательную женщину? Una masa de pan.

«Хлебное тесто» – так меня всегда называли люди. Податливое, оставляющее на себе отпечаток любых рук, которые его замешивают. Это мнение передавалось из уст в уста. Кто мог их поправить, если я никогда не отстаивала себя? Да и что бы это изменило? Кто бы стал слушать?

Наша смотрительница знает, что моя жизнь была какой угодно, но только не скучной. Но, вероятно, она также знает, что подобное признание только разожжет любопытство племянника.

– Иногда тихие воды бывают глубокими, – уклончиво отвечает наша смотрительница.

Однако племянник не нуждается в дальнейшем поощрении. Той ночью я слышу, как он перелезает через стену по лестнице и подтягивает ее за собой.