Мне приходится несколько раз перечитать имя в медкарте, чтобы в это поверить: Бьенвенида Трухильо! Мне любопытно, но я соблюдаю осторожность. В бегах я научился осмотрительности. На нашем маленьком острове каждый знает кого-то, кто знает, кто ты такой. Если станет известно, что Мануэль Круз жив и здоров и работает в Нуэва-Йорке, а не гниет в джунглях Центральной Кордильеры после безуспешной попытки сбежать на Гаити, расплачиваться придется моей семье на родине. И этим дело не кончится. Длинные руки режима простираются далеко за пределы страны. Доминиканцы становились жертвами убийц или пропадали без вести в Мехико, в Гаване, на Кубе и в этом самом городе.

В больнице Святого Винсента не так много иностранных врачей, поскольку здесь неохотно принимают наши дипломы. Но из-за войны медицинских работников не хватает, и благодаря вмешательству доктора Бил меня наняли ее помощником, чтобы я по мере необходимости ее замещал. Доктор Бил представила мое дело на рассмотрение комиссии и надеется, что, сдав экзамены, я смогу получить лицензию. Как только это произойдет, она планирует открыто взять меня в штат на должность врача.

Пока же она, по ее выражению, закрывает глаза на то, что я занимаюсь ее пациентами. «Просто постарайтесь, чтобы все оставалось шито-крыто», – еще одно выражение, которое я еще не выучил на бесплатных курсах английского в библиотеке, но его значение достаточно ясно. Меня унижает необходимость скрываться, ведь на родине я был полноправным врачом и состоял в штате той самой клиники в Сантьяго, где раньше наблюдалась донья Бьенвенида. Там наши пути никогда не пересекались: она была в изгнании во Франции, а к тому времени, как вернулась и на нее было совершено покушение, я уже покинул страну. Хорошо, что мы никогда не встречались, поскольку сейчас мы оказались лицом к лицу в ее больничной палате в Нуэва-Йорке.

Как я и слышал от своих коллег, она приятная, sencilla[325] дама без претензий и высокомерия. Но история еще долго будет ломать голову над тем, как такую хорошую женщину угораздило выйти замуж за самого дьявола. Разумеется, теперь она его бывшая жена. Тем не менее я не намерен терять бдительности. Она может выдать меня, даже сама того не желая.

Время от времени у доньи Бьенвениды бывают посетители, и некоторые из них, как я подозреваю, могут быть шпионами Эль Хефе. Самый частый из них утверждает, что он пуэрториканец, недавно вышедший на пенсию со службы в полиции Нью-Йорка. Чем больше вопросов задает мне этот Аристид Рамос, тем больше мне становится не по себе. Столкнувшись с Рамосом в палате доньи Бьенвениды, я всегда держусь деловито и немногословно.

Доктор Бил, разумеется, понимает мою осторожность. Во время гражданской войны она была в Испании и чего только не навидалась: лазутчиков, предателей, секретных агентов; видела трупы, сброшенные в братские могилы. Однако ей жаль эту женщину. Донья Бьенвенида ничего не знает о резне – несомненно, по собственному выбору. Но иногда человек заходит слишком далеко, чтобы открыть глаза и жить с этим. Доктор Бил умолкает, глядя на что-то, видимое только ей. «Какова ее история?» – задумываюсь я. Меня интересуют не рассказы о медицинском университете, войне и вождении скорой, которыми она со мной делилась, а та правда, которую каждый из нас держит при себе или скрывает даже от самого себя, о том, кто мы такие, что мы любим и отражает ли это наша жизнь.

Доктор Бил беспокоится о том, что случится с нашей пациенткой после того, как она покинет больницу. Эта бедная женщина с хрупкой душой не может взглянуть правде в глаза. Ее убьет даже мимолетное озарение, как чуть не случилось в этот раз. Иногда мы нуждаемся в историях, пусть они и не соответствуют истине.

Конечно, я сочувствую донье Бьенвениде, которая, как и моя мать, попала в ловушку брака с жестоким человеком. Какие истории рассказывала себе мама, чтобы выжить? Возможно, Альфа Календа была убежищем не только для меня, но и для нее.