У Альмы некогда была подруга-писательница, которая в течение многих лет до своей относительно ранней смерти постоянно говорила об одной истории, которую ей очень хотелось написать.

За тридцать с лишним лет их дружбы подруга Альмы стала довольно известной, ее приглашали на важные интервью, она завоевывала крупные премии и получала всевозможные награды. По одному из ее романов сняли фильм с участием знаменитых актеров, чьи имена были знакомы даже Альме, которая не слишком жаловала голливудское кино. Однако ее подруга не признавала эти достижения существенными. Делом своей жизни она считала эту историю, которая не терпела спешки.

История завладела ею. Подруга могла без остановки рассказывать о персонажах, у каждого из которых были имя и биография. Часто они заставляли ее отправляться в тот или иной уголок мира: на старое кладбище в Швеции, в рыбацкую деревушку в Либерии, на острова Южной Каролины, где она даже купила дом и некоторое время жила. У этих персонажей были секреты, к которым она прислушивалась, и в одних местах голоса их доносились до нее лучше, чем в других. Но рано или поздно связь обрывалась, и наступало время перебираться куда-нибудь еще.

Потеряв счет многочисленным адресам подруги, Альма стала заносить их в записную книжку карандашом. «Да ты настоящая странствующая сказительница», – как-то сказала ей Альма. Подруге-писательнице понравилось это выражение, и с тех пор она использовала его в интервью и на чтениях, настаивая, что она не писательница и не романистка, а странствующая сказительница.

Альма была совсем не уверена, что подруге идет на пользу такой кочевой образ жизни. Писатель должен быть заземлен, иначе сила – та же, которая через зеленый фитиль питает цветок, – испепелит его. Но вместо того, чтобы указать на это, Альма держала свои опасения при себе, превознося подругу за то, что та беззаботна, словно полевые лилии. Ее подруга была вспыльчивой и ощетинивалась при малейшем намеке на критику.

Однажды – Альма, присутствовавшая на чтениях, слышала это своими ушами – некая женщина во время сессии вопросов и ответов отметила, что иногда диалоги в ее романах трудны для понимания. Беспокоится ли когда-нибудь писательница о своей аудитории? Подруга Альмы одарила женщину одним из своих убийственных взглядов. «Я пишу не для белых», – напрямик заявила она. Люди, за исключением Тони Моррисон[1], тогда еще не говорили таких вещей.

Одним из главных героев ненаписанной истории был симпатичный белый парень из Швеции (отсюда и поездка в Швецию?), моряк с жилистыми руками, похожими на такелаж корабля. Кристиан, чье имя со временем менялось – Кристофер, Андерс, Нильс, – влюбляется в Клио, попавшую в рабство главную героиню, имя которой не менялось на протяжении многих лет, когда подруга рассказывала о книге.

Иногда Альма задавалась вопросом, не подружилась ли с ней писательница отчасти для того, чтобы побольше узнать о белых людях. Если так, Альма была не лучшим выбором: она не была на сто процентов белой, если таковые вообще существуют. Ее семья была родом с острова, где, как гласит народная поговорка, у каждого есть немного черноты за ушами. Даже бледнолицые члены клана ее матери, утверждавшие, что их предки прибыли в Америку на «Нинье», «Пинте» или «Санта-Марии»[2], время от времени порождали темное семя, в чем обвиняли предков своих супругов. Семья ее отца не могла скрыть свою смешанную расовую принадлежность: темнокожая родоначальница носила французскую фамилию Роше, что указывало на гаитянское происхождение, – вероятно, некий рабовладелец попользовался своей собственностью.

И все же, по каким бы причинам ни сложилась эта дружба, Альма была польщена. Ей редко доводилось чувствовать себя избранной. Как будто капризный малыш, ревевший при приближении других, улыбнулся и протянул к ней ручонки. Подруги часто разговаривали по телефону и обменивались длинными содержательными письмами. После того как Альма переехала в Вермонт, где устроилась преподавателем, писательница каждое лето приезжала к ней на поезде. Перед одним таким визитом Альма попросила Люка, своего тогдашнего парня, посадить несколько подсолнухов, зная, что ее подруга к ним неравнодушна. Вместо того чтобы посадить пару-тройку, тот засеял целое пастбище позади дома – небывалый урожай желтых солнышек.

Альма вывела подругу на заднюю веранду и торжественно взмахнула рукой: «Твой приветственный букет!»

Та долго качала головой от восхищения.

– Это ты сделала?

Альма отдала должное тому, кто это заслужил.

– Не упусти его, слышишь? – властно сказала ей подруга.

Помимо таланта к садоводству, у Люка были классные татуировки. Ее подруга весь день зарисовывала их в своем блокноте. «Они идеально подходят моему Кристиану», – сказала она.

Но для того, чтобы любовь росла, одного таланта к садоводству недостаточно. Несколько месяцев спустя Альма узнала, что Люк сеет свои дикие семена на других полях. Когда она рассталась с ним, подруга на нее разозлилась.

С годами Альма начала нервничать перед каждым визитом писательницы. Ее подруга рассорилась с большинством своих друзей, а также с семьей. Она стала недоверчивой, все более склонной к паранойе. За ней следили. За ней охотились федералы. Сестра клянчила у нее деньги. Подруга забрала у издателя все свои книги, рассказывала о бурных сценах. Альма начала задаваться вопросом, когда же наступит ее собственное изгнание.

Разумеется, у ее подруги были основания для опасений. Ее обхаживали самые разные люди, чьи мотивы всегда были в той или иной мере связаны с увлеченностью знаменитостями, которую она считала недугом культуры. «Никогда не забывай, что мы всего лишь литературные фаворитки месяца или, самое большее, года», – часто наставляла подруга Альму. Все больше и больше издательств покупалось огромными конгломератами, которые также занимались ископаемым топливом, сухими завтраками и фармацевтическими препаратами. Как и у всех остальных их активов, у их авторов был срок годности.

Альма слушала, но еще не была готова пренебречь славой и богатством. Для ее подруги это было легко, ведь она уже добилась успеха. «Вот погоди – и увидишь», – твердила она Альме. Но Альма не хотела ждать. Они были ровесницами, и Альма все еще с трудом сводила концы с концами. Ее подруга проявляла исключительное великодушие: приглашала Альму в качестве помощницы на конференции, где выступала с основным докладом, представляла ее как одну из своих любимых писательниц, советовала Альме, куда отправлять произведения и кому доверять – список последних был очень коротким и становился все короче.

Наконец творчество Альмы начало обретать популярность, но это привело к непредвиденным последствиям. Ее мать возмутилась «ложью» дочери и пригрозила подать в суд, если та не прекратит выпускать свои постыдные рассказы, порочащие имя семьи (непослушные девочки занимаются сексом, употребляют алкоголь). Она собиралась отречься от Альмы и написать собственную версию событий. Поскольку мами с ней не разговаривала, эти ультиматумы передавались Альме через ее сестер.

Альма была в отчаянии. Как могла родная мать пойти против нее? Даже матери закоренелых преступников и те говорили: «Он серийный убийца, но он мой ребенок».

– Ну так смени имя, – посоветовала ей подруга-писательница. – Ты все время говоришь о «Тысяче и одной ночи». Отныне ты можешь быть Шахерезадой.

– Никто не сможет правильно это написать, – отметила Альма.

– Их проблема. Ты ведь не для них пишешь, верно?

Кто такие «они»? Альма не спросила, опасаясь получить выволочку.

– Итак, решено, – сказала подруга, игнорируя нежелание Альмы. Будучи всего на два месяца старше, она помыкала Альмой больше, чем Ампаро, старшая из трех ее сестер.

На конференции, где ее подруга выступала с основным докладом, Альма случайно услышала, как одна известная писательница охарактеризовала ее подругу как «трудную штучку». Альма могла бы пропустить мимо ушей этот комментарий, типичный для таких конференций, участники и сотрудники которых накачивались алкоголем, чтобы выдержать накал страстей и амбиций, но Альма болезненно реагировала на эту фразу. И Люк, и, до него, Филип, бывший муж Альмы, говорили то же самое о ней. Эта идиома всегда звучала странно. Разве все хоть сколько-нибудь стоящее не требует труда?

Смысл многих подобных выражений до сих пор ускользал от нее. Она знала их словарное значение, но у нее не возникало того чувства прозрения, которое появлялось, когда до нее доходила суть слова или идиомы. Возможно, поскольку английский не был ее родным языком, его корневая система недостаточно глубоко проникла в ее душу, – тревожная мысль для писательницы.

Разумеется, Альма знала, что это выражение не является комплиментом, особенно когда его употребляет мужчина по отношению к женщине, к которой он теряет интерес. Конец близок. Ее подруга никогда не встречалась с Филипом, но ей было что сказать о мужчинах в целом, и обычно ее мнение оказывалось нелестным. Именно поэтому Альма удивилась, когда подруга посоветовала ей не упустить подсолнечного парня.

Со своей стороны, ее подруга никогда не упоминала ни о каких страстных привязанностях. Однако однажды она оставила на автоответчике Альмы сообщение. Она была в Париже, помолвлена и собиралась замуж. К тому времени обеим женщинам было за сорок и они были одиноки. «Я хочу, чтобы ты стала моей свидетельницей. Скоро пришлю подробности». Обещанных подробностей так и не поступило. На их следующей встрече (на очередной конференции, на которой уже они обе были основными докладчицами – карьера Альмы шла в гору) ее подруга ни разу не упомянула о женихе.

– Значит, ты просто тайком вышла за этого парня? – спросила Альма.

– За какого парня?

Альма напомнила о сообщении, которое та оставила на ее автоответчике несколько месяцев назад.

– Очередной проходимец, – отмахнулась подруга.

А как же обручальное кольцо на ее левой руке?

– Всего лишь защитная мера, – ответила подруга.

Защита от чего? Об этом Альма тоже не спросила.

Ее подруга, похоже, относилась к своей жизни как к черновикам романа. Этот сюжет не работает? Ладно, не проблема. Уберем брак, изменим последовательность событий и посмотрим, что получится. Какая-то пугающая путаница между искусством и жизнью.

На следующей встрече подруга загнала ее в угол:

– Пообещаешь мне кое-что?

– Смотря что, – ответила Альма шутливым тоном, который не понравился ее подруге.

– Это серьезно. Если со мной что-то случится, обещай, что расскажешь историю Клио.

Альма заартачилась.

– Не могу. Я не сумела бы сделать это как следует, – добавила она, чтобы смягчить свой отказ комплиментом.

– Конечно, можешь. Ты годами слушала, как я рассказываю о Клио.

– Одно дело – услышать историю, другое – записать ее. К тому же нельзя рассказывать историю другого человека. (Как будто Альма не делала этого постоянно в собственном творчестве.) И ничего с тобой не случится, – заверила она подругу.

– Видимо, ты не слышала новость о том, что никто из нас не выберется отсюда живым.

– Ха-ха, – произнесла Альма, которой было слишком не по себе, чтобы искренне рассмеяться. В любой момент ее подруга могла сорваться с катушек и утащить Альму за собой.

Альма начала отстраняться, боясь близости, которая всегда была такой необычной, тревожащей. Она медлила несколько дней, прежде чем ответить на письма или звонки. Тем летом приглашения в Вермонт не последовало. Прежде всего, у нее не было парня с соблазнительными татуировками и загородным участком. Да и сама Альма была в разъездах. После серии публикаций она получила постоянную должность в университете и купила «стартовое жилье», как выразился риелтор, хотя Альма рассчитывала, что из этого скромного коттеджа ее вынесут ногами вперед. «Он крошечный», – заметила Альма подруге, не уточнив, есть ли там комната для гостей. Бóльшую часть лета она проведет в отъезде; куда и на какой срок уедет, она также не уточнила.

Альма была в аэропорту и готовилась к вылету в Доминиканскую Республику, на остров, который она до сих пор называла своим домом. Ее родители, достигнув преклонного возраста, вернулись на родину, и настала очередь Альмы на время сменить Ампаро, которая переехала туда, чтобы за ними ухаживать. Стоя у выхода на посадку в ожидании задержанного рейса, Альма услышала, как в сумочке зазвонил телефон. На экране высветилось имя ее подруги. Альма сомневалась, стоит ли брать трубку. Ей не нужны были дополнительные проблемы, ведь впереди ее ожидал целый месяц тягостного ухода за стариками. Но Альма редко могла отказать своей подруге. Вскоре ей предстояло провести больше месяца в другой стране, так что подруга вряд ли смогла бы запросто объявиться у нее на пороге.

Ее подруга, не поздоровавшись с Альмой, сразу же с жаром пустилась в рассказ. Она была заперта в учреждении – нет, не в тюрьме, но с тем же успехом могло бы быть и так, – в психушке где-то в городе. Ее родственник получил доверенность на основании того, что она якобы представляет опасность для самой себя. Ложь, сплошная ложь! «Ты должна вытащить меня отсюда». Это была не столько просьба, сколько приказ.

Альма колебалась, думая обо всех причинах, по которым она это предвидела. Признаки были налицо: за двадцать с лишним лет работы над этим романом персонажи заставили ее подругу объездить весь свет, а Альма терпеливо выслушивала ее несвязные подозрения о злодейских заговорах, направленных на то, чтобы заставить ее замолчать.

Пришло время занять твердую позицию. Альма сформулировала отказ так, чтобы не обидеть подругу. Если она выздоровеет, то, возможно, разродится долгожданным романом.

– Мы обе знаем, что не станем свободны, пока не запишем свои истории, – напомнила Альма подруге. Она привела цитату, которую часто использовала, чтобы подбодрить своих студентов, переживавших творческий кризис: «Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас»[3].

На другом конце провода воцарилось напряженное молчание.

– Это из Библии, – добавила Альма, зная, что ее подруга некогда была свидетельницей Иеговы и до сих пор оставалась достаточно верующей, чтобы не любить, когда празднуют ее день рождения. А потом сказала то, что могла бы сказать мать дочери или женщина – своему возлюбленному: – Сделай это ради меня. Мне нужно, чтобы ты написала эту историю. И нет, я не могу сделать это за тебя, никто не может.

– Ясно. – Голос ее подруги стал ледяным. – Они и до тебя добрались. А я-то думала, ты меня не предашь.

Альма защищалась:

– Это потому, что мне не все равно. Я люблю тебя!

Наступила тишина. Альма так и не узнала, слышала ли ее подруга эти последние слова. Затем экран погас.

Она пыталась перезвонить, но подруга не брала трубку. Альма не оставляла попыток неделями, месяцами. Автоответчик ее подруги был не настроен, старый городской номер – отключен. Альма не знала, к кому обратиться. Она никогда не встречалась ни с кем из родственников своей подруги. Ей удалось связаться с ее бывшим агентом, и та призналась, что обеспокоена психозом своего автора. Альма впервые услышала о диагнозе.

Альма не стала вдаваться в подробности их последнего разговора. Она сказала себе, что должна защищать достоинство своей подруги, ее частную жизнь. Но больше всего Альме было стыдно за свое бездействие. Не за то, что она отказалась вызволить подругу из психиатрической больницы, а за то, что молчала все эти годы, когда подозревала, что ее подруга нездорова. В католической школе монахини называли это грехом недеяния.

В течение нескольких лет Альма держалась начеку. Она набирала имя подруги в поисковиках. Не было ни новых романов, ни чтений, ни лекций. Ее подруга исчезла. Как будто Альма придумала ее вместе с другими персонажами своих книг.

Конец не стал неожиданностью. Альму известила бывший агент.

По официальной информации, у ее подруги случился обширный инфаркт. Высказывались различные предположения о том, что его вызвало: слишком высокая доза того или иного препарата, прием несовместимых лекарств, перенапряжение, которое нанесло непоправимый вред ее сосудам. Но Альма не верила ни в одно из этих объяснений. Ее подругу убил роман, который она не могла ни написать, ни отложить.

Альма поклялась себе, что, когда придет время, она не допустит, чтобы с ней случилось то же самое, да и представлялось это маловероятным. Она быстрыми темпами шла к успеху – по книге раз в два года, статьи, выступления. Казалось, подруга передала ей эстафету славы.

Шли годы. Началась великая смертельная миграция.

Каждый месяц Альме звонили, чтобы сообщить о смерти такого-то дяди, такой-то тети или старшей кузины. Затем настал черед ее родителей. Сначала признаки деменции стали проявляться у мами. Как ни странно, стирание воспоминаний выявило ее лучшие качества. Впервые на памяти дочерей их мать-дракон была нежной и ласковой и похлопывала себя по коленям, чтобы дочери сели, поцеловали ее и вместе попели песенки, хлопая в ладоши. Альма наконец поняла то, о чем не догадалась за все годы писательства. Ее мать тоже нуждалась в матери.

Когда она умирала, четыре ее дочери по очереди баюкали ее, как своего ребенка.

Папи был безутешен. Каждый день он спрашивал: «¿Y Mami?»[4] – и каждый день получал новый удар, услышав, что она умерла. Сестры гадали, впал ли он тоже в маразм или это его обычная отрешенность. Он был отстраненным много лет, в этом не было ничего нового. Но после смерти жены папи, казалось, погрузился в еще более глубокое молчание. Он вообще перестал разговаривать, за исключением редких выплесков, во время которых его невозможно было остановить, как будто у него было только два режима, «Вкл.» и «Выкл.». В такие моменты он декламировал длинные отрывки из Данте, Рубена Дарио, Сервантеса и рассказывал одни и те же случаи из своей жизни одними и теми же словами, будто законсервированные. Все они были безопасно отредактированными, и Альма не могла пробиться через эту защиту.

После смерти мами Ампаро вызвалась остаться и ухаживать за папи. Однако она никогда не отличалась склонностью к экономии. Ампаро не была сторонницей ведения бюджета, которое приравнивала к скаредности, и вместо этого тратила сбережения родителей. Подцепляла мужчин, покупала им роскошные подарки, дорогие одеколоны и одежду, мотоцикл, стиральную машину для матери одного мужчины. Велась на каждую душещипательную историю: моя сестра умирает от рака, моему брату нужен протез, у его детей нет книжек и тетрадок. У нее было золотое сердце, но золото, которое она раздавала направо и налево, принадлежало не ей.

«Что же нам делать с Ампаро?» – перепевали младшие сестры мелодию из «Звуков музыки». Какое неподходящее имя – Ампаро значит «защита». Серьезно? ¡Por favor![5]

Ампаро пришла в ярость из-за того, что сестры не оценили ее самопожертвования, когда она посвятила свою жизнь уходу за отцом. «Думаете, вы справитесь лучше? Валяйте!» Она улетела на Кубу со своим новым парнем. На Кубу?! С каким еще новым парнем? Ампаро держала рот на замке. Иногда она бывала такой же уклончивой, как папи.

Теперь забота о папи легла на плечи трех младших сестер, которые жили в Штатах. Следовательно, самым практичным решением было перевезти отца к одной из них или в близлежащее учреждение. Да, они пообещали обоим родителям, что никогда не привезут их обратно и не поместят в дом престарелых, но что бы от этого изменилось? Половину времени папи даже не понимал, где находится. Что плохого в безобидном притворстве? «Мы отправляемся на Альфу Календа», – говорили они ему, собирая вещи, выставляя дом на продажу и садясь на рейс авиакомпании Jet Blue до аэропорта Кеннеди. Казалось, он успокаивался при одном только упоминании этого воображаемого места, которое в детстве придумал со своей матерью. Дочери прозвали Альфу Календа его личным Шангри-ла-ла-лендом.

Будучи второй по старшинству, следующей в очереди на звание «почетного сына», заботу о папи взяла на себя Альма. Хотя сестры и осуждали патриархат в Доминиканской Республике, их умами все же владела идея первородства и наследования. Альма твердо намеревалась оставить папи у себя, но этот план вскоре оказался несостоятельным. Ее маленький коттедж с узкими дверными проемами и крутыми лестницами не подходил для людей с ограниченной подвижностью. Ее отец не был крупным мужчиной, но весил вдвое больше нее и к тому же был мертвым грузом. Альма ни за что не смогла бы управляться с ним в одиночку. В сельской местности, где она жила, круглосуточный уход стоил дорого, и его было трудно найти. «Сансет-мэнор» находился менее чем в пяти минутах езды. Там было полно пожилых вермонтцев, в основном женщин, которые не знали, что и думать об этом загорелом иностранце, индейце из табачной лавки[6], оказавшемся среди них. Доктор Мануэль Круз стал любимцем сиделок: он выглядел необычно, всегда в панаме, галантно целовал им руки и делал комплименты. Женщины наслаждались его обходительностью и баловали его двойными порциями десерта. Уровень сахара в его крови зашкаливал.

– Тебе здесь нравится, да, папи? – то и дело спрашивала Альма, пытаясь унять чувство вины.

Тот хмуро смотрел на нее. Понял ли он, что дочери его обманули? Может, он просто пытался сообразить, кто она. Ампаро? Консуэло? Пьедад? Он всегда так делал, когда они были детьми: перебирал их имена, пока не останавливался на нужной дочери. Это их обижало. Теперь он добавлял к списку новые имена. Мами? (Имел ли он в виду их мать или свою?) Белен? (Сестра, на которую Альма якобы была похожа.) Татика?

– Папи, кто такая Татика?

Папи качал головой, но его глаза блестели от воспоминаний.

– Ну же, Бабинчи, – уговаривала Альма, называя его детским прозвищем. – Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне что угодно? – Она нежно гладила его ладонь.

Папи в ответ похлопывал ее по руке – было ли это лаской или он пытался подавить ее вопросы? Такие моменты просветления были редкостью. Альма не сдавалась. «Bendición»[7], – приветствовала она его по старинке, как он их научил. Она говорила об Альфе Календа так, словно сама там бывала. Эти трюки почти всегда его будоражили. «Татика», – несколько раз попытала удачу она: это имя, казалось, тоже приводило его в волнение.

– Кто-нибудь из вас знает, кто такая Татика? – спросила Альма у своих сестер. – Папи постоянно о ней упоминает.

– Наверное, кто-то с Альфы Календа, – предположила Пьедад. Под Альфой Календа сестры подразумевали всю биографию своего отца, которая не интересовала особо никого из них, кроме Альмы.

– К черту Альфу Календа. У папи, наверное, был роман на стороне. – Воображение Консуэло, распаленное телесериалами, частенько заводило ее слишком далеко.

Ампаро, вернувшаяся в Штаты после того, как парень бросил ее на Кубе, вскипела. Значит, теперь, когда отец неспособен себя защитить, они намерены очернять его домыслами? И, к их сведению, Татика – это прозвище Девы Марии Альтаграсии, покровительницы Доминиканы. Это имя очень распространенное. В честь нее называют каждую тринадцатую доминиканскую девушку. В кампо[8] Альтаграсия – первое или второе имя более восьмидесяти процентов женщин определенного поколения. Папи всего лишь взывал к Деве Марии.

– Ну да, как же! – фыркнула Консуэло.

Среди их родственниц была только одна Альтаграсия (вот тебе и статистика Ампаро) – их бабушка по материнской линии, которую папи недолюбливал. Та отвечала ему взаимностью. Абуэла[9] Амелия Альтаграсия никогда не одобряла ничтожество, до брака с которым снизошла ее красивая, своевольная дочь. Папи ни за что не стал бы взывать к своей злосчастной suegra[10]. К тому же абуэла никогда не позволяла называть себя Татикой. Она настаивала на полных регалиях своего имени. Донья Амелия Альтаграсия. «Это означает "высшая благодать"», – хвасталась она интересующимся американцам, как будто это имя было титулом, пожалованным королевской властью, каковой не было на острове.

Итак, кто же была эта Татика?

Мами, вероятно, не знала, иначе сказала бы. От ее мозга к языку вел прямой канал связи. Но если мами была открытой книгой, то папи даже не было в библиотеке. Он держался замкнуто, особенно после того, как они приехали в эту страну. Если он что-то и рассказывал, то всегда обиняками, посредством истории Бабинчи, который вырос при двух «диктаторах» (своем суровом отце и жестоком правителе Рафаэле Трухильо по прозвищу Эль Хефе), присоединился к революционному движению, в молодости сбежал в Нуэва-Йорк, а затем в Канаду, где ему пришлось заново три года отучиться на врача, продавая свою кровь, чтобы заплатить за обучение…

– Так Бабинчи – это ты, папи? – постоянно спрашивала Альма. – Все это на самом деле случилось с тобой?

Отец одаривал ее лукавой улыбкой. Мануэль Круз, он же Бабинчи, отмалчивался.

Он умер во сне, забрав свои истории с собой.

После смерти папи Альма потерянно бралась то за один литературный проект, то за другой, бросая каждый из них, когда ее начинала тянуть за рукав очередная история. Впереди у нее оставалось недостаточно лет, чтобы рассказать все истории, которые она хотела рассказать.

Однажды ночью ей явилась во сне подруга-писательница, похудевшая, почти прозрачная. Ее голос был тихим, как шепот, прикосновение – легким, как дуновение ветерка. «Мне следовало быть умнее, – сказала она. – Некоторые истории не желают быть рассказанными. Отпусти их».

«Но я не могу», – всхлипнула Альма. Сила воли никогда не помогала ей справиться с навязчивыми идеями.

«Тогда сожги их, похорони, да что угодно».

Альма проснулась в своем маленьком домике в Вермонте, полная решимости отпустить прошлое, включая чувство вины и стыда из-за своей подруги. Пришло время привести в порядок дела, разложить по коробкам все старые черновики и папки. Скатертью дорожка – эта идиома была понятна ей нутром. Скоро она вступит на территорию старости – ладно, не в саму старость, но в ее преддверие, что бы там ни писали в журналах о том, будто семьдесят – это новые пятьдесят.

Она уведомила кафедру, что по окончании весеннего семестра уйдет на пенсию. После четырех с лишним десятилетий, проведенных в аудитории, там было слишком много дежавю. Разве я не говорила всего этого раньше? Разве двадцать лет назад я не учила вас, где ставить эту запятую? Старые методики, шутки, байки, вдохновляющие цитаты наскучили если не ее студентам, то ей самой.

На прощальном собрании преподавателей ее коллеги произнесли хвалебные речи, послушав которые Альма сама себе показалась вымышленным персонажем. Гениальная, общительная, горячо любимая? Правда? Разве они не помнили нелестные отзывы недовольных студентов и их родителей, которые возражали против того, чтобы «мексиканка» (доминиканка, неужели они не могли хотя бы разобраться в своих предрассудках?) преподавала английский их сыну – сыну, схлопотавшему тройку по предмету Альмы, что, несомненно, и было той самой искрой, которая разожгла родительский огонь. После собрания Альма заглянула к себе в кабинет, чтобы забрать оставшиеся папки и увесистые тома «Нортоновской антологии», и увидела, что один из университетских уборщиков соскребает с двери ее имя. Она невольно рассмеялась. Sic transit gloria mundi[11].

– Что-что? – переспросил он.

В этом завершении была какая-то правильность, хотя и вызывающая тревогу. Альме труднее было смириться с тем, что старение происходит и в творческой жизни. Возможно, не для Йейтса[12], продлевавшего молодость с помощью обезьяньих желез. А также не для Милоша[13] и Куница[14] (любопытно, что все они были мужчинами, по крайней мере те, кого Альма могла назвать), которые творили до глубокой старости. Критики любят писать о позднем стиле, что обычно является эвфемизмом, означающим судорожное цепляние за то, что прошло. Возможно, сияние славы, к которой теперь примешивалась ностальгия, поддержало бы фанатский огонь, но Альма не нуждалась ни в чьем снисхождении и жалости. Пришло время перестать корить себя за то, что она не в состоянии ничего закончить. Она пыталась сохранить литературную версию привлекательной внешности с помощью пластических операций, выполняемых умелыми агентами и редакторами, которые омолаживают одрябшее творчество, но каждый работник знает, что в конце рабочего дня нужно отложить свои инструменты. Даже этот грандиозный нарцисс Просперо[15].

Но что он сделал, когда отрекся от своей грубой магии? Каким стал мир без его башен в шапках облаков? Как справлялся Йейтс, застрявший на барахолке собственного сердца? Возможно, тогда-то он и подписался на лечение обезьяньими железами.

Казалось, подруга-писательница передала Альме еще одну эстафету, на этот раз эстафету разочарования. Возможно, мами была права: «предательства» Альмы – то, что она присвоила истории о своей familia[16] и родине, чтобы попотчевать ими публику из стран «первого мира», – ей еще аукнутся.

Тем не менее Альма не собиралась отказываться от своего ремесла – оно держало ее на плаву все эти годы. Когда-то она откликнулась на это призвание, пусть и не совсем с открытыми глазами: кто бы на что-либо решился, если бы знал, что его ждет впереди? СМИ, как выражались ее студенты: определенно слишком много информации. Она полностью отдалась тому, что любила, с уверенностью, позаимствованной у наставников и муз, таких как ее подруга-писательница, редакторы и агенты, которые говорили ей, что у нее талант складывать слова. Мать Альмы называла это «язык без костей». Теперь пришло время заткнуться.

Проблема заключалась в том, что писательский импульс все еще бился у нее внутри. И, если она не реализует его, умертвит ли он ее так же, как умертвил ее подругу? Не то чтобы у нее был выбор. Но одно решение она могла принять сама: после десятилетий, потраченных на придание ладной формы судьбам персонажей, Альма хотела удовлетворительным образом завершить историю своей собственной писательской жизни.

Она стала подумывать о возвращении на остров. После стольких лет она все еще считала его домом. В молодости Альма и ее сестры часто говорили о «дорогой Доминикане» как о своего рода стоп-кране, вроде тех, которые они видели в метро, будучи новоиспеченными иммигрантками в Нуэва-Йорке. Если все остальное – их браки, карьеры, медикаментозное спокойствие – потерпит крах, они всегда могут вернуться. Возможно, пришло время катапультироваться. Закончив там же, где начинала, она придаст своей жизни приятную симметрию.

Много лет назад, когда ей было чуть за двадцать, она написала стихотворение (черновик хранился в одной из ее многочисленных коробок с незавершенными работами), которое заканчивалось строкой: «Только пустая рука может держать». С тех пор она жила по принципу «хватай все, что видишь», принимая блеск за золото, хотя, само собой, понимала, что к чему. Теперь же Альма собиралась последовать собственному совету. Она откажется от писательства и простоит с пустыми руками так долго, как только сможет, пропуская страхи и волнения сквозь себя, что не так-то легко для нее, чье ремесло настолько укоренилось, что, не занимаясь им, она чувствовала, будто уже исчезла.

Альма наняла бывшую студентку, чтобы та помогла ей рассортировать бессчетные коробки с черновиками. Софи взглянула на те, что были помечены надписью «Бьенвенида».

– Это означает «добро пожаловать», верно? Я изучаю испанский, – добавила она, словно делала Альме комплимент.

– ¡Qué bueno![17] – ответила Альма. – И да, именно это означает слово bienvenida. – Но в данном случае Бьенвенида – имя главной героини в романе, над которым она работала много лет, чей образ основан на исторической личности, одной из жен безжалостного диктатора Доминиканской Республики, родины Альмы. – Слышала когда-нибудь о Трухильо?

– Кажется, нет.

Большинству североамериканцев ее маленькая половина острова не была известна ничем, кроме потрясающих пляжей и экспортируемых бейсболистов. К тому же Южная Америка изобиловала диктатурами. Диктаторы так похожи друг на друга. Но Трухильо, он же Эль Хефе, был одним из самых жестоких. Тридцать один год у власти.

– Это дольше, чем я живу, – отметила Софи. Для молодежи таково мерило всех вещей. – Значит, это правдивая история и вы ее не выдумали?

Этот вопрос часто задавали читатели. Альма устала объяснять, что романист не должен подчиняться тирании того, что произошло на самом деле. Сама она не всегда могла отделить так называемые нити реальной жизни от чистого вымысла. Собственная жизнь Альмы и отдельные ее части случились так давно, что она задавалась вопросом, не выдумала ли она их. Жизнь ее отца, описанная в его письмах как жизнь Бабинчи, полная чудесных спасений от тайной полиции, иногда казалась более причудливой, чем мир его детских фантазий. «Давай отправимся на Альфу Календа», – говорил он, прежде чем начать рассказ. Место, которое существовало только в его голове, а теперь и в ее, где оно зашло в тупик.

– Какая разница? – ответила Альма вопросом на вопрос. – Истории не подчиняются логике бинарных оппозиций, – продолжила она, не в силах удержаться. Сказывались более четырех десятилетий, проведенных в аудиториях в качестве той, кто должен все знать. Так легко поучать и так трудно оживить персонажа, добиться, чтобы слово стало плотью. Видели бы читатели, как она пишет в свой обычный день, постоянно сталкиваясь с мелкими неудачами из-за неспособности как следует отточить предложение, подобрать персонажу имя или тон голоса.

Глаза Софи начали стекленеть.

– В любом случае, ответ на твой вопрос – и да, и нет.

Бьенвенида Альмы была списана с настоящей Бьенвениды, за исключением того, что Альма предоставила от себя все мысли, чувства и детали, которых не оставила после себя историческая личность.

– Значит, «Бьенвенида» – это название? – поинтересовалась Софи. – Я могу заказать роман на «Амазоне»?

– Его нельзя заказать. Я его так и не закончила, – категоричным тоном ответила Альма. – Он не получался. Иногда нужно быть готовым отступиться.

Как будто это так просто. Как будто она до сих пор не носила с собой повсюду эту призрачную книгу.

Софи обвела взглядом полки:

– Так значит, во всех этих коробках рукописи, которые вы так и не закончили?

– В общем-то, да. – Альма указывала то на одну коробку, то на другую, вкратце пересказывая содержание историй, которые она забросила. – Вот эта должна была быть о палаче времен диктатуры, о которой я упоминала, мистере Торресе. Когда мы знакомимся с ним, он уже слепой старик и доживает свой век в Лоренсе, штат Массачусетс. Юная американка доминиканского происхождения вызывается читать ему вслух. Девушка понятия не имеет, что этот старик когда-то был агентом Службы военной разведки, убившим ее собственного дедушку, которого она никогда не знала. Другая была о фермерше из Висконсина, которая утверждала, что ей являлась Дева Мария. В коробке рядом с ней лежит начало романа о резне на Гаити в 1937 году, ты когда-нибудь слышала о ней?

Софи не слышала.

– Что же произошло?

– Трухильо приказал убить всех гаитян, живших на доминиканской стороне границы. Многие из них даже не знали, что находятся на территории другого государства. Граница между двумя странами много раз менялась, линию перерисовывали на картах. Некоторые совестливые доминиканцы прятали гаитянские семьи. Но большинство слишком боялись. Пожалуй, я тоже их бросила, – признала Альма.

– Ну, если бы вы о них написали, это бы их не спасло, – резонно отметила Софи.

И все же Альма винила себя за эти неудавшиеся истории. Возможно, она недостаточно их любила. Или, что пугало ее еще больше, ей просто не хватало таланта и размаха. Но они не отпускали ее, особенно две последние попытки – истории о папи и Бьенвениде, в которые она вложила столько времени, столько черновиков, столько папок с заметками. На чтениях Альма рассказывала о бывшей жене диктатора, зачитывала короткие отрывки из диалогов и описания того, как Бьенвенида росла девушкой из высшего общества в приграничном городке.

Альма исследовала все стороны жизни этого приграничного городка в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Во времена детства Бьенвениды, за много лет до кровавой резни, Монте-Кристи был процветающим городом, крупным портом, где немецкие, голландские и испанские корабли приставали и загружались табаком, какао, кофе, красным деревом. Самой крупной статьей экспорта было нечто, о чем Альма никогда не слышала, – кампешевое дерево. До изобретения синтетики его кору использовали для окрашивания тканей, а также для лечения диареи и нарушений менструального цикла. Альма исследовала и это.

В романе Альмы Бьенвенида прибегала к кампешевым чаям в отчаянной попытке предотвратить повторяющиеся выкидыши. Однако эти вымышленные настои не могли изменить реальных фактов: Бьенвенида, казалось, была неспособна выносить ребенка до положенного срока. После восьми лет брака и нескольких выкидышей диктатор бросил ее, чтобы жениться на любовнице, которая незадолго до того родила ему сына. Новая жена Эль Хефе оказалась такой же жестокой, как и он, и не останавливалась ни перед чем, чтобы избавиться от соперницы. Бьенвениду отправили в изгнание, ее имя убрали с дорожных знаков, проспектов, клиник, школ. В одночасье она исчезла. В старой книге по истории о первых леди Доминиканской Республики, которую Альма унаследовала от отца, Бьенвенида Иносентия Рикардо даже не упоминалась. В знак протеста отец Альмы вымарал имя новой жены и вписал имя Бьенвениды. Альма была заинтригована: «Ты знал ее, папи?»

Он знал о ней. Эта добрая женщина спасла множество диссидентов, предупредив семьи об облаве и обеспечив им безопасный проход через границу.

«Она помогла тебе сбежать?» – не отставала Альма. Ей было любопытно побольше узнать о первом изгнании отца, когда тот был молодым врачом в Штатах, а потом в Канаде.

«К тому времени, когда мне пришлось уехать, ее уже сослали».

В ходе своих исследований Альма нашла нескольких стариков, все еще живших в Монте-Кристи, которые помнили милую девушку, по уши влюбившуюся в Эль Хефе. В полном соответствии со своим вторым именем, Бьенвенида Иносентия[18] понятия не имела, за какое чудовище собиралась выйти замуж. Даже после того, как Эль Хефе развелся с ней и изгнал ее, Бьенвенида, насколько можно было судить, хранила ему верность и обвиняла в самых страшных зверствах, включая резню, окружавших его приспешников.

Как такая хорошая женщина могла связаться с дьяволом во плоти? Этот вопрос возникал постоянно. И он же подпитывал одержимость Альмы Бьенвенидой. Красавица и чудовище, точнее не скажешь.

Альма даже побывала на кладбище, где, по слухам, Бьенвенида была похоронена в безымянной могиле. После свержения режима все статуи, памятники и дома диктатора и всех, кто был с ним связан, разгромили разъяренные репрессированные массы. Бьенвениду тихо погребли в безымянной могиле, чтобы избежать осквернения. Никто точно не знал, где именно.

Из разговора с отцом Альма узнала, что его отец, дед Альмы, владел недвижимостью в окрестностях родного города Бьенвениды. Его жена и дети были надежно укрыты в большом доме в городе в глубине страны. Чтобы управлять своим имуществом, отец папи проводил много времени в отъезде: поездка туда-обратно верхом на лошади занимала два дня.

«Частые разъезды были ему весьма кстати», – заметил отец Альмы, но отказался пояснить, что имел в виду. Его отец был запретной темой в их разговорах. Тем не менее Альма продолжала расспросы и с каждым разом узнавала чуть больше.

Эти длительные отлучки давали ему полную свободу действий (не то чтобы он нуждался в ней или просил о ней), и он завел вторую семью по ту сторону границы. Любопытно, что все его гаитянские дети рождались с разницей в несколько месяцев после светлокожих законных детей, как будто жена и любовница соревновались друг с другом в плодовитости.

«Так что же случилось с той, другой семьей?» – спросила Альма своего отца. Она всегда хотела написать роман о резне на Гаити, и эта личная связь только усилила ее интерес. Но папи утверждал, что ему не известно больше никаких подробностей. Он знал лишь, что вскоре после резни его отец продал свои приграничные владения и выступил против диктатора.

Все эти истории, еще не связанные в роман, лежали в коробке с надписью «Па́пи». Альма могла наизусть пересказать надоевшие байки из жизни своего отца, которыми он делился с ней и ее сестрами на протяжении многих лет. Но его характер во всей полноте, те стороны Мануэля Круза, которые не были папи, оказались неуловимыми. Альма задавала неправильный вопрос или слишком настойчиво допытывалась, и ее отец замыкался, как те побеги moriviví[19], которые она помнила из детства и которые сворачивали свои листья от прикосновения.

Возможно, нерассказанные истории, трагические и пропитанные кровью, заставили ее отца погрузиться в свой собственный мир. Альфа Календа была его стоп-краном. Альме оказалось не по силам даже вообразить эти истории. Защитная стена слов не могла укрыть от «Ужас! Ужас!»[20].

Папи, Бьенвенида – Альма даже пыталась написать роман, объединяющий их истории. «Бьенвенида + папи» – так была помечена эта коробка. Эти две последние неудачи особенно мучили Альму. Бьенвенида была стерта из истории, папи укрылся на Альфе Календа – именно к таким персонажам и влекло Альму. К тем, кого заставили замолчать, отрезав им языки, к женам и дочерям, которые писали под диктовку своих мужей или отцов, исправляли и дорабатывали, фактически становясь соавторами эпосов, сонетов, баллад, но чьи имена никогда не получали заслуженной славы. К поколениям безымянных.

Старики на родине заканчивали истории рифмованной присказкой: Colorín colorado, este cuento se ha acabado. Эта сказка окончена. Отпустите дуэнде[21] на волю ветра. Но как отпустить историю, которая никогда не была рассказана?

После смерти папи юрист мами и папи, Мартильо, которого Альма и ее сестры прозвали Молотом (эта билингвальная замена имени придавала им уверенности перед лицом бюрократического кошмара доминиканского законодательства), смог начать длительный процесс оформления их наследства. Переход права собственности, представление отчетности налоговым органам, подача апостилированных документов, свидетельств о рождении, паспортов.

Четыре дочери узнали, что унаследовали около дюжины объектов недвижимости. Участки были разбросаны по всей столице – втиснуты между офисными зданиями, на склоне холма, куда нельзя попасть с улицы, на оживленной улице в центре – ничего существенного, от силы несколько тареа[22], к сожалению, без выхода на пляж. Кроме того, был один большой участок на окраине.

По словам Мартильо, в старые времена, когда люди платили по счетам землей, домашним скотом, трудом, эти маленькие объекты недвижимости были своего рода валютой. Папи удалял опухоль, аппендикс, спасал чью-нибудь раздробленную ногу и не успевал опомниться, как благодарный пациент объявлялся в приемной, привязав на улице козу в качестве оплаты, или campesino[23] со шляпой в руке поджидал его у задней двери дома, чтобы предложить свои услуги на день, готовый выкопать киркой пруд, который папи делал для уток, подаренных ему другим campesino.

Сестры никогда не были единодушны в своих решениях, и обсуждение, что делать с общим наследством, не стало исключением. Они спорили, стоит ли продавать, сколько запрашивать, кто возьмет на себя всю беготню. Наконец они обратились к посреднику, который предложил разделить недвижимость на четыре равные части и покончить с этим.

Проблема заключалась в том, что участки оценивались по-разному. Так как же их справедливо поделить? Каждая из сестер хотела заполучить наиболее необременительный и дорогостоящий объект недвижимости. Поначалу все заглядывались на самый большой из участков, площадью около пятнадцати тареа, расположенный под столицей. Все они полагали, что это ценная загородная недвижимость. Но оказалось, что та, кто жадно позарится на него, попадется на старую детскую уловку, обменяв маленький десятицентовик на пятицентовик большего размера. Мартильо сказал им, что этот участок ничего не стоит, поскольку находится рядом с городской свалкой, в окружении беднейших барриос[24]. В мгновение ока прежде привлекательный участок превратился в горячую картофелину, которую каждая хотела всучить другой.

По предложению посредника сестры решили бросить жребий в онлайн-приложении. Сначала Ампаро пыталась подвергнуть приложение сомнению, потому что не доверяла интернету. «Что же нам делать с Ампаро?» – раздраженно запели ее сестры. Но это был лучший вариант, поскольку другой, в котором они садятся в самолет и прилетают в заранее оговоренное место, требует кооперации, в неспособности к которой как раз и заключалась проблема. Каждая по очереди вытянет жребий, и победительница получит право первого выбора. В следующем раунде жеребьевка пройдет среди оставшихся трех проигравших, а предыдущая победительница отправится в конец очереди, и так далее, пока не будут распределены все двенадцать участков.

Первый раунд выиграла Альма. К удивлению сестер, она выбрала худший участок, расположенный к северу от столицы. Поскольку он был самым большим, она сказала, что откажется от своей доли в остальной недвижимости.

– Это несправедливо по отношению к тебе, – запротестовали сестры. Бывало, они дрались не на жизнь, а на смерть, в детстве таскали друг друга за волосы, в подростковом возрасте сыпали самыми грубыми оскорблениями и швыряли трубки еще долго после того, как вышли из возраста, когда во всем можно было бы обвинить гормоны, но стоило одной сестре упасть, остальные бросали все, чтобы подхватить ее и накинуться на того, кто посмел разбить ей сердце.

– Эй, девочки, поверьте мне, – заверила их Альма. – Я хочу этот.

– Но почему? Мне казалось, мы все согласились, что он ничего не стоит.

– Я передумала, ясно?

От покровительства ее сестры перешли к подозрительности. Может, Альма узнала, что реальная стоимость участка больше оценочной? Иначе зачем ей понадобилась земля рядом со свалкой, посреди криминального баррио? Уж не собирается ли она переехать «туда»? Так сестры называли свою бывшую родину, всегда со смешком, поскольку их мать именовала этим словом их интимные места.

– На что он тебе сдался? – не унимались ее сестры. Они разговаривали в режиме видеоконференции, и Альму допрашивала галерея маленьких рамок.

– Слушайте, девочки, если вы мне не доверяете, забудьте об этом!

Она уже готова была нажать кнопку «Выйти из конференции», но тут вмешалась Консуэло:

– Я не против отдать его Альме.

Немного поворчав, остальные последовали ее примеру, и Альма стала владелицей пятнадцати с лишним тареа пустующей земли к северу от города, рядом со свалкой.

Позже тем же вечером Консуэло позвонила и пожаловалась на перепалку, которая завязалась после того, как Альма вышла из конференции со своим единственным приобретением. Какие кому достались участки, кто с кем теперь не разговаривает – Альма порадовалась, что ее не втянули в это, но она не прочь была послушать. Грязь, которую они все любили. Это давало им общую почву, где они могли пустить корни и оставаться семьей теперь, когда не стало мами и папи.

– Итак, скажи мне, Сестра По Духу[25], – сказала Консуэло, пытаясь докопаться еще до какой-нибудь грязи. – Зачем тебе этот участок на самом деле?

– Ну, Утешение[26], – шутливо ответила Альма. – Как я уже сказала, я не совсем уверена.

Она объяснила, что ей снятся сны. В последнем Альма стояла в месте, покрытом буйной растительностью, пейзаж которого напоминал Доминикану. К ней направлялась женщина в длинной юбке и тунике со множеством крошечных зеркалец – наряд, похожий на индийские, которые они носили, когда были подростками-хиппи, и которые сводили мами с ума. («Я попаду в Бельвю!»[27] – грозилась та, зная, что в этой стране туда отправляют сумасшедших.) Когда женщина подошла ближе, Альма увидела, что это Шахерезада.

– То есть ты? – спросила Консуэло.

– Думаю, да.

– И чего же хотела Шерризада?

С тех пор как Альма взяла псевдоним, прошло почти тридцать лет, а ее сестры все еще спотыкались о Шахерезаду. Справедливости ради, как и большинство людей: это имя представляло собой ближневосточный базар звуков и согласных, сочетающихся так, что они будто лязгали друг о друга.

– Она хочет, чтобы я похоронила свои брошенные черновики. Истории, которые мне не удалось воплотить в жизнь.

– Я-а-асно… – протянула Консуэло с интонацией сиделки, ухаживающей за душевнобольными в Бельвю. – Но что значит «не удалось»? Ты опубликовала тонну книг.

Едва ли тонну, но сестре, которая предпочитала истории в форме фильмов или сплетен, плодовитость Альмы казалась необычайной. Ладно, не будем называть это неудачами. Скажем так, она готова к любому результату, ожидающему ее письменные повествования.

– В общем, ты хотела знать, зачем мне участок? Там можно будет похоронить эти истории.

Лучше не упоминать, что она и сама подумывает туда переехать.

– Если он нужен тебе только для этого, я заплачу за камеру хранения.

– Это не одно и то же. Если бы Гуннар умер, ты бы поместила его в камеру хранения?

– Я бы поместила его в камеру хранения прямо сейчас, если бы мне ничего за это не было!

– Да брось, ’manita[28], – рассмеялась Альма. Когда нежность доходила до краев, она выливалась в испанский.

– В любом случае, Сестра По Духу, где бы ты ни оказалась, надеюсь, ты будешь рядом и поможешь мне справиться с последствиями всех этих истерик. – Она помолчала. – Обещай, что будешь осторожна.

Далее последовали страшилки о росте преступности, которые Консуэло слышала от семьи на родине. Их кузины там наняли телохранителей.

– Со мной все будет в порядке. Я же не собираюсь разъезжать на «Мерседесе» с шофером.

– Только не разбивай мне сердце и не дай себя убить, – сказала Консуэло в заключение.

– Буду иметь это в виду, когда придет смерть с косой. Я просто скажу ей, что не могу разбить сердце Утешения.

– Правильно. Скажи этой сволочи, что я первая! – Между сестрами возникло новое соперничество. Вместо того чтобы спорить, кто любимица родителей, кто самая красивая, кому достанется место у окна в машине или у прохода в самолете, теперь они соревновались, кто первой умрет.

Альма отправилась туда, чтобы подписать бумаги о разделе имущества и осмотреть свой участок. На пятнадцати с лишним тареа царил беспорядок: разросшиеся сорняки, разбитые бутылки, невыносимая вонь мочи и фекалий. Бродили тощие дворняги. Через дорогу от участка женщина, входившая в розово-бирюзовую каситу[29], обернулась и помахала рукой. Вот и все добрососедство. Большинство жителей баррио наблюдали за ней, придержав обычное доминиканское дружелюбие, вероятно, до тех пор, пока не поймут, что она задумала.

Возможно, страшилки Консуэло – не просто истории. Возможно, соседи оценивают ее, как Эль Куко[30] из детских сказок.

По привычке, выработанной за годы писательства, Альма продолжила придерживаться своего плана. Когда рукопись застревает на мертвой точке, нужно продвигать ее вперед. Нужно воплотить ее в жизнь силой своей любви. До поры до времени это срабатывало.

Тем не менее, привыкнув быть одной из стаи сестер, Альма, как правило, была храбрее во множественном числе. Ей нужен был соратник, кто-то, кто знал бы страну, в которой она не жила бóльшую часть своей взрослой жизни. Много лет назад на одной из своих книжных презентаций в Доминиканской Республике она познакомилась с художницей, которая подошла к ней с большим портфолио из эстампов, фотографий своих скульптур, галерейных брошюр, размытых ксерокопий статей о своем творчестве. Альму раздражало, когда люди на автограф-сессиях не считались с теми, кто дожидался своей очереди. Но она знала, что не стоит быть невежливой. Большинство поклонников, которые приходили на эти мероприятия, утверждали, будто состоят с ней в родстве, что было не так уж маловероятно на крошечном острове.

– Брава, – представилась женщина. Ни фамилии, ни претензий на родство. Ее визитной карточкой было творчество.

Альма влюбилась в дикие и свирепые творения Бравы, высоченные резные фигуры и большие картины, контрастировавшие с миниатюрностью своей создательницы. Но, как и ее искусство, личность Бравы была колоссальной: она была огненным шаром, разбрасывающим искры. Никаких мучительных правок и сомнений в себе, которые одолевали Альму. Брава радовалась своему творчеству, как маленькая девочка, которая шлепает по лужам, пытаясь чашка за чашкой перелить океан в ров, окружающий ее замок из песка, и верит, что у нее получится.

Маленькая двухкомнатная квартирка Бравы ломилась от громадных полотен, простирающихся от пола до потолка; эстампов, которыми можно было бы украсить целую анфиладу комнат; скульптур из папье-маше, части которых приходилось собирать во дворе. Альма застала Браву на стремянке: та вылепливала пальцы женщины, которая сдирала кожу со своей груди. В ее грудной клетке была заточена птица с распростертыми крыльями, отчаянно пытающаяся вырваться.

Брава спустилась со стремянки и встала рядом с Альмой. Если бы не ее прическа в стиле афро, Брава не доставала бы Альме до плеч. В отличие от ее североамериканских подруг, с доминиканскими Альма чувствовала себя женщиной среднего роста, а иногда, как в случае с Бравой, даже высокой. Приятно было ощутить равенство буквально во плоти, а не только как абстрактное понятие.

Альма поделилась тем, что помнила о своих снах, а также своими смутными планами. Ей нужно было место, чтобы похоронить свои неоконченные работы, место, посвященное всем тем персонажам, которые так и не получили возможности рассказать свои истории. Она хотела вернуть их домой, к родному языку и земле.

– Что думаешь? – спросила она в заключение, наконец взглянув на Браву. Она старалась не смотреть в ее сторону, чтобы не потерять веру в свою затею, если та закатит глаза или снисходительно улыбнется.

Брава мгновенно все поняла. Не нужно ничего объяснять, цитировать Йейтса или Библию, бояться, что тебя назовут loca во избежание слова «чокнутая», как будто оскорбления допустимы, если наносятся на их родном языке. Почему, ну почему Брава не была ее сестрой вместо ее сестер?

А она уже делала наброски на бумаге, расстеленной, как скатерть, на верстаке:

– Я могу сделать гипсовые tumbas[31], надгробия для каждой книги, написать на них имена твоих персонажей с отрывками из твоих черновиков, lo que tú quieras[32]. Мы можем закопать коробки под ними. ¿Qué te parece?[33]

– У меня много коробок, – предупредила Альма. Это было неотъемлемой частью ее одержимостью исправлениями: ничто ее не удовлетворяло. Столько персонажей, покинутых на середине повествования из-за того, что она не могла идеально описать завитки их волос, пигментные пятна на руке старика или перипетии жизни. Столько предложений, выброшенных за отсутствием меткого глагола. Разве она не знала, что искусство может быть и милосердным?

– Я не хочу отрывать тебя от твоего собственного творчества. – Альма указала на гигантскую женщину с полусформированной рукой.

– Мое творчество, твое творчество. Querida[34], это все едино. – Брава была готова броситься в омут с головой, тогда как Альма все еще колебалась, окуная палец ноги на мелководье. – Ты окажешь мне услугу. Полюбуйся на эту каморку. – Брава взмахнула руками, кисти которых, казалось, принадлежали более крупному человеку. – Мне нужно больше места для творчества. Для твоих персонажей это станет cementerio[35], а для моих – садом-галереей.

Вместо рукопожатия женщины заключили друг друга в abrazo[36]. Это было все равно что обнимать одновременно и ребенка, и джинна, запертого в бутылке. Они не размыкали объятий, пока не возникло удушающее чувство неловкости: ты – это ты, а я – это я. Они со смехом отстранились друг от друга.

Прежде чем вернуться в Вермонт, чтобы упаковать свою старую жизнь и выставить дом на продажу, Альме нужно было найти жилье. Она подумывала, не попросить ли Браву поселиться вместе. Но два джинна не ужились бы в одной бутылке.

– Почему бы не построить дом на этом участке? – предложила Брава. Строительство здесь обходилось гораздо дешевле, чем в Штатах. Брава, вероятно, заметила беспокойство на лице Альмы, потому что добавила: – Каситу, – уменьшительное, сделавшее дом успокаивающе маленьким.

Но Альма беспокоилась не из-за размеров дома. В мыслях у нее появился призрак всех похищений, изнасилований и убийств, вызванный Консуэло во время их телефонного разговора. В том-то и проблема с историями. Попав в голову, они становятся чем-то вроде цифрового отпечатка, который невозможно стереть. Ее кузины наняли для защиты guachimanes[37]. Альма не будет водить «Мерседес», но она американка с большим знаком доллара, подобным алой букве на груди, и синим паспортом в сумке.

– А это безопасно? – спросила она.

Брава недоуменно рассмеялась:

– Mujer[38], кто, по-твоему, там живет? – Старый силлогизм, о котором часто забывали привилегированные жители охраняемых поселков. – Там живут люди. Ты человек. Следовательно, там можешь жить и ты.

Альма пристыженно потупилась.

Тем не менее ее стилем всегда было не спешить менять свое мнение. Тяга к бесконечным исправлениям была свойственна ей не только в творчестве, но и в жизни. Однако, позаимствовав связи и браваду Бравы, Альма проконсультировалась с архитектором по поводу того, чтобы, может быть/возможно/quizás[39], построить на недавно приобретенном участке маленький домик. Что-нибудь без изысков, милое и простое, как детский рисунок: входная дверь, окна с обеих сторон, похожие на два глаза, ярко окрашенные стены, как у розово-бирюзовой каситы, которую она видела через дорогу от участка и откуда ей помахала женщина. А над всем этим вечно улыбающееся солнце излучает свое благословение. Видите? Мир безопасен, люди счастливы.

Пока же Альма спросила своих богатых кузин, нельзя ли ей пожить в их пляжном домике.

– Мне нужна только одна комната на месяц или около того, – добавила она, стесняясь доставлять им неудобства.

– Оставайся сколько захочешь, – заверили они ее. – Не проблема. Мы им почти не пользуемся. Эй, может, ты вдохновишься и будешь писать как заведенная.

Ее familia[40] все еще воображала, будто Альма выдает по роману каждые пару лет. Никто из них не был большим любителем чтения, так что они бы не заметили разницы. Ее книги лежали на их кофейных столиках в качестве пресс-папье.

Альме было неловко занимать место отдыха кузин и еще больше увеличивать свой долг благодарности. Что она могла предложить взамен? Ее маленький дощатый дом в Вермонте едва ли соответствовал стандартам ее familia и годился разве что для их горничных и садовников. Не говоря уже о том, что скоро ей предстояло его продать.

– Тебе не обязательно с нами расплачиваться. Мы можем повесить табличку на дверь. Вместо «Здесь спал Джордж Вашингтон» мы можем сказать, что здесь писала свои романы наша famosa prima[41].

Они гордились Альмой, сделавшей себе имя в странах первого мира, которым они все подражали и к которым стремились. Увы, псевдоним не отсылал к их общей фамилии. Из-за узколобости мами familia лишилась повода для гордости.

Хотя Альма не всегда соглашалась с их политическими взглядами, она пользовалась преимуществами, которые давала принадлежность к большой семье. Она выросла с кузенами и кузинами, их кровь текла в ее жилах, они были костью от ее кости, плотью от ее плоти, их истории были частью ее истории.

По возвращении в Вермонт Альма утонула в хлопотах, которые влечет за собой окончание одной жизни – еще при жизни – и начало другой. Каждый раз, когда ее охватывал приступ паники или нерешительности, она успокаивала себя строчкой из любимого стихотворения: «Практикуйте воскрешение»[42]. Навык, который было бы полезно освоить на будущее.

Более-менее приняв решение (мосты она не сожгла – это было не в ее стиле, – но перекрыла), Альма организовала созвон, чтобы объявить сестрам, что она действительно переезжает в Доминиканy.

– Это пробный переезд, – уклончиво сказала она, чтобы не вызвать хор предостережений.

Который все равно зазвучал.

– Будь же благоразумна! – увещевали ее сестры, как будто их жизни служили примером такого подхода. Альма знала, что лучше на это не указывать.

– Каждый раз, когда мы пытались вернуться, у нас ничего не получалось. – Пьедад привела множество примеров. Как всегда говорила мами, Пьедад следовало бы изучать юриспруденцию. Полемика была для нее родным языком.

Альма возразила, что раньше они возвращались на родину в разгаре жизни. Хиппи в джинсах и крестьянских блузах, они резко отличались от маникюрно-причесочных кузин. Гнетущая нищета подавляла. Они не могли устроиться на работу, не прибегая к семейным связям, а если и могли, то только офисными администраторшами и трофейными секретаршами, да и это лишь благодаря своей светлой коже, свободному английскому и «хорошим волосам», которые производили впечатление на местных. Они обнаружили, что действительно не могут вернуться домой. Легче было любить свою дорогую Доминикану издалека, законсервированную в памяти и пропитанную ностальгией. Рай, потерей которого они могли объяснять на сеансах психотерапии свои неудачи, депрессию и несчастливые браки.

Теперь, когда приближалась старость, возвращение в Доминикану казалось уже не поражением, а лучшим вариантом. Что, если… Альма не хотела произносить это страшное слово, но… Посмотрим правде в глаза, у обоих родителей была деменция, у одной – наверняка, у папи – под вопросом, но вероятно… Каковы шансы? Альма прочитала клиническое исследование, проведенное пресвитерианскими врачами Колумбийского университета, которые выявили генетическую предрасположенность к болезни Альцгеймера среди участников-доминиканцев, и поделилась им с сестрами. Все эти браки между двоюродными братьями и сестрами, стремление сохранить чистоту родословной. Если Альма пойдет по стопам родителей, ей будет гораздо лучше на родине. Хотя этот мир и не превосходен с точки зрения социальных услуг, он был ее первым миром: им проникнуты ее чувства, ритмы тела, душа. Погода, запахи, звуки испанского языка, жесты, понятные без объяснений. Вдобавок жизнь там дешевле. Пенсию, а также гонорары и авторские отчисления, которые, вероятно, будут поступать, можно будет пересылать ей туда – страховочная сеть Эль Норте[43] на случай, если эксперимент Альмы со стоп-краном провалится.

Не говоря уже о том, что у Альмы не было в Штатах кучи детей, которые привязывали бы ее к этой стране.

– У тебя есть мы, – возразили ее сестры. – Не говори потом, что мы тебя не предупреждали, – добавили они угрожающим голосом своей матери.

– Это всего лишь временный переезд, – повторила Альма уже с меньшей уверенностью. Им удалось посеять в ее душе сомнения в себе. Может быть, она не продаст дом в Вермонте, а будет сдавать его, пока не решится наверняка. – Вы всегда можете меня навестить, – добавила она. – Зимой было бы неплохо устроить сестринский отпуск в тропиках.

Где она их примет?

Альма не осмелилась и заикнуться о том, что планирует построить маленький домик на этом опасном участке.

– Кузины предложили старый семейный пляжный домик. Там полно места.

Альма не сдавала позиций, хотя и стояла на зыбучем песке. Конференция близилась к завершению. Сестры притихли. Неизбежное расставание. Конец чего-то.

– Мы все еще понятия не имеем, что ты собираешься там делать. – Пьедад не могла не вернуться к этому разговору.

– Иисусе, да оставьте вы ее в покое. Надеюсь, ты встретишь по-настоящему горячего парня, – сказала Консуэло, пытаясь представить решение Альмы в позитивном свете. Сестры все еще цеплялись за иллюзию, что они красивы и молоды и им есть из кого выбирать ухажеров.

Они попрощались. «Люблю тебя!» – кричали они друг другу из своих маленьких коробочек. «А я тебя еще больше!» В этом им тоже необходимо было соревноваться.

Последним трудным моментом был звонок ее литературному агенту. Альма сообщила ему, что закрывает лавочку и больше не будет принимать приглашения написать блёрб[44], выступить или высказать мнение на всевозможные темы, от смерти романа до важности представленности разных культур в школьных программах. Она отправляет свои старые рукописи на родину, чтобы похоронить их там.

Агент попытался ее отговорить. Альма могла бы продать эти дополнительные коробки университетской библиотеке, которая много лет назад купила ее бумаги. Они наверняка потребуются архиву Шахерезады.

Возможно, в прошлом, в свой плодотворный период, когда Альма активно публиковала книгу за книгой, так оно и было бы. Представляя Альму перед чтениями, ее часто называли «плодовитым автором», и эта фраза несла в себе уничижительный оттенок, как будто плодовитость женщин-писательниц – это что-то вроде неосмотрительности. Так семья ее матери считала деревенский обычай заводить большие семьи отсутствием самоконтроля: размножаются как животные, все эти голодные рты… Неужели они совсем ничего не соображают?

– СМИ, – сказала она своему агенту. – Обо мне, моих книгах, статьях и мнениях и так уже есть слишком много информации. Рассказчики должны уметь вовремя заткнуться.

Агент с этим не согласился. Молодые критики строят научную карьеру на изучении мультикультурного бума в американской литературе. Шахерезада была одной из этих abriendo-caminos[45]. Один настырный молодой преподаватель («Американец доминиканского происхождения», – добавил ее агент в качестве приманки) даже пишет книгу о влиянии канонических и классических текстов на латиноамериканскую литературу. Из-за ее псевдонима и признанной связи с «Тысячью и одной ночью» он хочет взять у Шахерезады интервью о ее творчестве.

– Оно либо говорит само за себя, либо нет, – сказала Альма. С нее хватит. Точка. Colorín colorado. Конец истории.