Альма заинтригована явной тягой Филомены к надгробию Бьенвениды. Смотрительница добросовестно навещает остальных, останавливаясь, чтобы почтить Эль Барона, у снежного шара папи, покачивая его и глядя, как падают снежинки. Но перед скорбным лицом Бьенвениды она задерживается, погруженная в свои мысли, и иногда протягивает руку, чтобы погладить гипсовые щеки.

Брава тоже заметила эту тягу, но ее она не удивляет.

– Искусство сплошь и рядом действует на людей таким образом, – говорит она Альме. В галереях и музеях иногда можно увидеть, как кто-нибудь не может оторвать взгляда от определенного лица или сцены, изображенных на холсте, вставленных в рамку и висящих на стене. Мурал Диего Риверы заставляет разинуть рот от восхищения при виде всех этих обезличенных рук, которые управляют миром. Пейзаж Ван Гога воскрешает в памяти поле подсолнухов возле дома, где ты провела детство.

История Бьенвениды определенно задела Филомену за живое.

По мнению Бравы, не сама история. Скорее, лицо или настроение скульптуры. Ведь откуда Фило вообще может знать эту историю? Брава сама узнала ее только для того, чтобы удовлетворить любопытство, когда Альма заказала эту работу.

– Спроси любого прохожего на улице о Бьенвениде Трухильо, и, готова поспорить, никто не сумеет сказать, кто она такая. Возможно, им покажется знакомой фамилия Трухильо, но не более того. Она стерта из учебников истории. – Брава делает размашистый жест, словно закрашивая фигуру на холсте, которая ее не устраивает.

Брава, разумеется, права, никто не помнит Бьенвениду. После того как Эль Хефе с ней развелся, его новая жена и бывшая любовница донья Мария уничтожила все следы своей предшественницы: не осталось ни школ имени Бьенвениды Рикардо, ни авениды[288] Бьенвениды (неплохо звучит!), а по радио и на праздниках перестали играть canciones[289], сочиненные для нее. Эль Хефе подобрал себе жену под стать.

– Возможно, Филомена узнала эту историю как-то иначе, – намекает Альма. – Возможно, персонажи на кладбище отпускают свои истории на волю, и Филомена их слышит. Я привезла их сюда, чтобы упокоить с миром, но, возможно, они хотят не этого. – Альма проверяет, может ли Брава тоже настроиться на голоса.

Брава задумывается. На ближайшем лавровом дереве неустанно щебечет птица, отдаленный шум машин на carretera[290] перемежается воем сирены, неподалеку хлопает автомобильный глушитель.

– Но если Бьенвенида хотела, чтобы ее знали, почему ты не смогла рассказать ее историю?

– Она мне не доверяла, – только и может предположить Альма.

– Значит, Фило она доверяет?

– Возможно, Филомена лучше умеет слушать. Она не воспользуется историей Бьенвениды так, как это делаем мы, писатели и художники. В искусстве есть своего рода насилие. – Альма думает о своей матери, о том, как та злилась из-за того, что ее представили в ложном свете. Аргумент «Но это же выдумка» на нее не действовал. Альма вспоминает, как один ее друг рассказывал, что его собственная мать расстроилась из-за фермерши, главной героини одного из его романов: «Ты подарил ей мою жизнь без моего разрешения. Ты вырядил ее в это ужасное платье, которое я ни за что бы не надела».

– Насилие? – Брава совершенно не согласна. – Я называю это капитуляцией, я называю это любовью.

«С этим трудно поспорить», – думает Альма, но все же ввязывается в спор. Во время добродушных перепалок по большим и малым поводам их дружба превращается в особый вид любви.