Вторник, 10 июля. Полдень

Рижское взморье

Островерхие крыши «столицы Латвийской ССР», широкий разлив Даугавы, мелкие курортные местечки, нанизанные на нитку железной дороги, как бусины в чётках — всё отнесло назад и в прошлое.

Чарльз Беквит скупо улыбнулся.

«Старею, что ли? Экий философический расклад…»

— Наша станция, — добродушно пробасил Эванс, глядя на стройные сосны, чей бег за окнами электрички замедлялся.

«Атакующий Чарли» внимательно посмотрел на него, и кивнул. Русская речь в исполнении Харви воспринималась на слух не идеально, но акцент вполне можно было выдать за прибалтийский.

А ему, вообще, лучше скромно мяться в сторонке, молчать и улыбаться — по-русски он ни «бэ», ни «мэ»…

Заскрипели тормоза, разошлись двери, и полковник вышагнул на перрон. Ничего особенного: сварная оградка по краю платформы, табличка с названием станции на туземном, нечитаемом и непроизносимом языке — и густой хвойный дух, что перебивал даже резкую вонь креозота, пропитавшего шпалы.

Беквит дернул уголком рта — теперь он лучше понимал «объект», выбравший для отдыха здешнюю глушь.

Благорастворение воздухов…

— Идём, — мгновенно сосредоточился он, раздражаясь на минутное отвлечение.

Харви молча кивнул, внутренне собравшись — вон как глазки сузились! Режет взглядом, будто скальпелем…

«Моя школа!» — подумал Чарльз с тайной гордостью.

— Жарко в «бронике»… — заворчал Эванс, разрушая образ. — Да и стоило ли их брать, вообще? Что мы, мальчишку не схомутаем по-тихому?

Полковник мог промолчать, но смолистый аромат, смешанный и взболтанный с йодистым запахом моря, и на него действовал расслабляюще.

— А ты уверен, что мальчишку не стерегут дуболомы из «девятки»? — высказался он с ноткой агрессивности. — Знаешь, словить пулю из табельных… Неприятно!

— Ну, да, вообще-то… — смирился Харви.

Новомодные бронежилеты из кевлара, «Беретты» 45-го калибра — каждая с парой запасных обойм, и рации «воки-токи» завезли по дипломатическим каналам. В Риге «Атакующий Чарли» поделился «гостинцами» с ребятами — и ребята мигом повеселели. Куда ж им без погремушек…

Выйдя к хутору, Беквит напрягся. Агент из местных (поговаривали, что из «лесных братьев», недобитых после войны) точно, хотя и многословно описал прибежище «объекта», даже схему начеркал. Вон он, тот дом — дверь настежь… И калитка распахнута…

Их «приглашают», что ли? Подводят к линии огня? Кто?

Чекисты не действуют так любительски…

Полковник показал жестами — глянь внутри, а я осмотрюсь снаружи. Эванс кивнул, и бесшумно скользнул за калитку.

Беквит выдвинулся следом. Хоронясь под окнами, обошел дом кругом. Пусто. И тихо.

Харви возник за спиною, как тень, и шепнул:

— Обувь под лавкой, одежда на вешалке. В сумке — деньги, немного, и паспорт.

Полковник, бдительно шаривший взглядом вокруг, сфокусировал его на Эвансе. Тот успокоительно кивнул, касаясь нагрудного кармана:

— Прихватил.

— O’кей… Глянем на берегу.

Беквит решительно, хоть и с опаской двинулся по тропинке, уводящей к морю. Его беспокойство росло — «объект», несмотря на юный возраст, отличался умом и вполне взрослой рассудительностью. Но кто же держит в доме документы и деньги, оставляя двери открытыми? Что-то здесь не то…

Связаться с Бэнксом? Поколебавшись, полковник чуть мотнул головой. Не стоит. Коттон с Мигой перегоняют катер, вот пусть и продолжают в том же духе…

Харви, уловивший качание головой, вопросительно посмотрел на командира, и Беквит досадливо повел рукой: всё в порядке.

«Да где ж — в порядке…»

Внезапно на глухой шумок моря наложился резкий скрипучий звук — как будто рвали плотную бумагу.

Выбравшись к дюнам, Чарли резко присел. Но увиденная им картина запечатлелась на сетчатке, пугая и распаляя ярость.

Плоскодонный мотобот слегка покачивался у самого берега, завязнув острым носом в песке, а на пляже…

Там топтались двое крепких чернявых парней в мешковатых моряцких робах — они держали «объект» за руки и ноги, пока другая парочка… Вот откуда тот странный звук!

Парочка деловито вязала ноги «объекту» — то ли лейкопластырем, с треском раскручивая рулончик, то ли широкой коричневой изолентой. Руки Sokolovaони успели примотать к жилистому отроческому телу, и мальчишка уже не отбрыкивался, а извивался, мыча залепленным ртом.

— Нас опередили! — зло выдохнул Харви.

Не отвечая, Беквит потащил рацию.

— Первый вызывает Второго! — негромким, сдавленным голосом выговорил он. — Второй, приём!

Коротко прошипев, «воки-токи» ответила:

— Второй на связи.

— Гони катер сюда! Живо! Полным ходом!

— Да, сэр…

Эванс, присевший за сыпучей дюной в междурядье, сказал неуверенно:

— Может, их… того?

— Нет, — процедил полковник. — Заденешь!

Неожиданно показался пятый — вылез из крошечной рубки на корме и, уперевшись башмаком в планшир, резко махнул рукой:

— Махэр! Махэр!

— Иудеи! — прошипел Харви, вжимаясь в песок. — Это Моссад!

Беквит нетерпеливо кивнул, прислушиваясь — издалека наплывал рокот мощного двигателя.

«Живее, Коттон, живее…»

Сильные накачанные руки подхватили «объект», увитый клейкой лентой, как мумия бинтами, и бережно передали на мотобот.

Четверо моссадовцев присоединились к пятому, ловко вскочив на борт — мотобот качнулся. Приглушенный дизель затарахтел слышнее — винт городил мутный бурун, взбивая воду и песок. На пятый удар сердца рыбацкое облупленное суденышко плавно развернулось, и потянуло в море, держа к западу.

— Наши! — выдохнул Эванс, приподнимая голову.

С севера, теряясь в пляшущих бликах, приближалась темная черточка, постепенно вырастая в игрушечную лодочку… в модельку… в прогулочный катер, гулко глиссировавший по волнам.

— Быстрее… Быстрее… — цедил «Атакующий Чарли».

— Махэр… — вторил ему Харви, скалясь от напряжения. — Махэр…

Пенный холмик за кормой подплывавшего катера начал опадать, и острый форштевень с шорохом врубился в песок.

— Харви!

— Бегу…

Полковник уже несся по пляжу и, с разбегу, плюхая по мелкой воде, запрыгнул на нос судёнышка, рявкая:

— За ними! Догнать иудеев, ч-черт бы их всех побрал!

Эванс махнул следом, падая на четвереньки, и хрипло выдал:

— Моссад это! Понял, Мига? Они увели «объект»!

Мига замысловато выругался, и бросился к мощному подвесному мотору.

— Жми! — тонко выкрикнул он.

— Жму! — осклабился Бэнкс.

Катер с громким шорохом снялся, закручивая донную муть, как миксером, и взревел, разгоняясь, почти оголяя мокрое днище на скорости.

Харви первым накрутил глушитель. Мига, ухмыляясь, последовал его примеру.

— Парни, не подставляться! — громко сказал Беквит, крепко держась за планшир. — Израильский спецназ не умеет танцевать балет, но всё остальное у него получается даже слишком хорошо!

— Порвем их, Мига! — воинственно крикнул Коттон.

— Уроем! — поддакнул Состенес.

Полковник посмотрел на бойцов, и махнул рукой — эти ребятишки и без него знают, с какой стороны у «Беретты» дуло…

…Моссадовцы не сразу заметили погоню, а когда углядели-таки, немного подрастерялись. Отстреливаться сразу не стали, опасаясь, видимо, что на хвосте у них русские, но, когда срисовали преследователей в бинокль, моментально открыли огонь.

Глушители гасили и звук, и пламя, а надрывный рёв мотора утушал противное зудение пуль.

— Цельтесь осторожнее! — гаркнул на своих Беквит. — «Объект» не должен пострадать!

Ругаясь последними словами, скорчился Мига — выстрелом с мотобота ему вспороло мышцу на ребрах. Эванс бешено палил с обеих рук, и вот один из моссадовцев крутнулся, роняя оружие. Поник — и безвольно опрокинулся за борт.

— Есть! — злорадно ухмыльнулся Коттон. — Минус один!

Полковник выщелкнул пустую обойму, и вставил полную, ощеренную рядком блестящих патронов.

— Харви! — крикнул он. — «Кошку»!

Эванс живо сунулся в лючок, подхватывая увесистый трехлапый якорёк с мотком тонкого плетенного каната. Раскрутить «кошку» на шатком, дергавшемся носу катера — это почище циркового эквилибра, но Харви «выступил» с блеском. Анкер улетел по крутой дуге, цепляясь когтистыми лапами за кокпит мотобота. Петли каната опали, тут же натягиваясь втугую.

— Есть такое дело! Ха-ха-ха!

Кто-то из похитителей метнулся с ножом на корму, но пули остановили его, с треском щепя крышу рубки. А Эванс, рыча, как медведь, резво перебирал канат могучими руками, стягивая два плавсредства в одно поле боя.

Мальчуганы «Атакующего Чарли» вошли в боевой транс, как берсерки в старину — они радовались хорошей драке, чуя скорую победу. А вот сам Чарльз всё чаще с тревогой поглядывал на море, ожидая от судьбы новых проказ.

В полумиле от них, держась нейтральных вод, рассекала волны роскошная белая яхта, этакий катер-переросток под желто-синим шведским флагом. Однако опытное, бывалое нутро подсказывало Беквиту: было бы честнее, полощи на ветру бело-синий стяг Израиля…

— Мига! — заорал Бэнкс. — Держи… этот… как его… Штурвал!

— Да я…

— Цыц, однобокий!

Уныло бранясь шепотом, Состенес сунулся к штурвалу, а Коттон с хищной грацией, словно огромный кот, перескочил на бак, и сразу на мотобот, полосуя воздух ножом. Кто-то сунулся ему наперерез, и Бэнкс в изящном повороте тореро вспорол противнику горло.

Эванс действовал грубее — пёр напролом, сокрушая врага с бешеной силой гориллы.

— Не ждали? — гремел его зычный голос. — Получите!

Двое живых, но смертных израильтянина скорчились в рубке — губы в нитку, желваки играют, но оба молча подняли руки. Финита?

С моря застрочила очередь, и Беквит резко обернулся. Давешняя яхта развернулась и шла к ним полным ходом, невзирая на близость тервод СССР. Автоматы долбили не прицельно — пули цвиркали в воду по сторонам, выбивая фонтанчики.

Вскинув «Беретту», полковник открыл огонь по «яхтсменам» — четыре гильзы упали на доски палубы, звеня.

— Парни, резче! — скомандовал он. — Мальчишку — сюда! Этих связать, бот — на буксир!

— Да, сэр! — рявкнул Эванс.

Мига вскинул пистолет здоровой рукой, перевешиваясь на раненый бок. Два выстрела слились в один, и кому-то на яхте они очень не понравились.

— Попал!

— Уходим! — Беквит обернулся к «объекту», таращившему на него глаза. Осторожно берясь за кончик пластыря, пробормотал: — Терпи, малыш… — и резко сорвал «наклейку».

Мальчишка лишь поморщился, задышал вольнее, и обронил на хорошем английском:

— Спасибо!

— Не за что, — криво усмехнулся полковник.

— Курс на запад? — бодро поинтересовался Состенес.

— На восток, Мига! На восток! Уходим!

Однако, уйти оказалось непросто — дистанция между катером и яхтой сокращалась. Выругавшись, Беквит заорал.

— Харви! Руби канат!

Эванс полоснул ножом по натянутому буксирному концу, и мотобот закачался на волнах, отдаляясь. Зато катер рванул бойчее.

«Подберут своих, или нет? — торопливо, разрывчато думал полковник, словно на бегу. — Нет! Вот гады…»

Яхта взяла мористее, обходя мотобот, и выдала сиплый гудок, требуя остановиться. Слева по борту забрызгали фонтанчики…

«Хэппи-энда не будет?..»

— Из пулемета шпарят! — бодро комментировал Бэнкс.

— Сэр! — встрепенулся Мига. — Там, вроде, катер! Пограничный!

— Ракету! Живо!

— Нету, сэр! Только фальшфейеры!

— Зажигай!

«Палочка-выручалочка» в руках Коттона зашипела и вспыхнула, выдав султан красновато-оранжевого дыма. На море стоял штиль — яркие клубы поднимались в вышину, относимые лишь скоростью хода.

Синевато-серый сторожевик повернул к «терпящим бедствие», и на яхте решили не связываться. Короткая очередь ударила поверху, гвоздя надстройку катера, и длиннотелое судно, полоща сине-желтым флажком, словно дразнясь или прощаясь, вошло в разворот.

— Струсили, гады! — зло ощерился Коттон.

— Бронежилеты снять! — велел Беквит. — Оружие, рации завернуть — и за борт! Мы — герои положительные, спасли похищенного мальчика… А подробности лучше опустить!

Он глянул на «объект», но парень, всё еще обмотанный, понимающе улыбнулся.

— Я не скажу лишнего, сэр.

— Вообще-то, мы и сами затевали твою эксфильтрацию, — тяжело сказал полковник, не стыдясь серьезных взглядов Миги, Коттона и Харви. — Эти нас опередили… Честно говоря, душа у меня не лежала к тому, чтобы переправлять тебя на Готланд… — вскинув голову, он посмотрел на свою команду, борясь с неловкостью, и медленно выговорил: — С детьми воевать… знаешь… стыдновато как-то! — подумав, полковник решился приоткрыть карты: — Нам ничего про тебя не сказали, но Фред проговорился… Ты, вроде как, предсказываешь будущее. Как Нострадамус! Ну, фигня же?

Команда запереглядывалась, а «объект» брюзгливо скривился.

— Да если бы я только знал, что меня повяжут, я бы и близко тут не оказался!

— Но тебя повязали! — фыркнул Мига, перекашиваясь на окровавленный бок.

— О! — Беквит уставил палец в небо. — Вывод?

— Да ясно всё! — прогудел Эванс, вставая и цепляясь за раму дверцы в рубку, выщербленную пулями. — Русские идут! — хохотнул он, кивая на пограничный катер, приближавшийся малым ходом.

«Странно… — мелькнуло у полковника. — Задание провалено, а настроение бодрое. Или я с возрастом сентиментальным стал, или просто занял нужную сторону. Правильную…»

Там же, позже

ПСКР «Безупречный» проекта 205П «Тарантул» гордо именовался «пограничным сторожевым кораблем», однако больше всего тянул на катер. Большой катер, метров под сорок в длину, с двумя спаренными пушками… Но для корабля всё равно мелковат.

Именно этими, довольно-таки наглыми, рассуждениями полнилась моя голова, пока я сидел в капитанской каюте, поджимая босые ноги. А командир «Безупречного», низенький, коренастенький мужичок с пробивавшейся лысинкой, стоял у привинченного к полу стола, короткопалой пятернёй упираясь в переборку — он словно прислушивался к рокоту трех мощных дизелей, ладонью вбирая дрожь, расходившуюся по корпусу.

— Получается, что эти… интуристы тебя как бы спасли… — выговорил он, анализируя ЧП в десятый раз.

— Получается, Николай Матвеевич, — смиренно кивнул я. — Сами же видели, как за нами та яхта кинулась. Если бы не вы… Догнала бы.

— Да-а… — протянул каптри, отталкиваясь от стенки и стряхивая с черной формы невидимые пылинки. — В общем… Ладно. Побудешь пока на борту. Интуристы консула дождутся, а ты… Я боцмана нашего пошлю на тот хутор, чтобы вещи твои забрал. Паспорт у тебя?

— Ага, — моя рука рефлекторно потянулась к карману, но щупать не стала — ткань была омерзительно липкой.

О том, что именно Беквит вернул мне документ, я умолчал. Зачем зря трепать языком? Имя своего спасителя тоже не разглашал. Сам узнал недавно — брейнсёрфингом навеяло…

Дзынь… Доставка.

Чарльз Элвин Беквит — это легенда, и мне даже немного лестно. Ведь те парни, которые дрались за меня, по сути, первые, кого зачислили в знаменитый отряд «Дельта»!

Спецподразделение, вроде бы, создано уже, но пока о нем никто не слышал. Полное совпадение с нашей группой «Альфа» — по идее, должна уже быть, а правда ли?

И это, кстати, не единственная параллель. Громкая деятельность отряда «Дельта» начнется в ноябре — с секретной операции, пышно названной «Орлиный коготь». Примутся освобождать заложников в Тегеране, и всё закончится феерическим провалом…

А перед самым Новым годом отряд «Зенит-1» резерва КГБ начал бы удачную, блестящую, образцовую операцию «Шторм-333» в Кабуле… Но не начнет — пусть мне скажут «спасибо».

И, вообще, «Зенит» с «Каскадом» составят ГСН «Вымпел»! Причем тут «Альфа»? Просто наш спецназ не хвастается, не пиарится, а работает — без шума и пыли…

— Та-ак… — Николай Матвеевич глянул на свои «Командирские». — Кок должен был уже подогреть макароны по-флотски… С обеда остались. Накормим. И напоим — компот тоже в наличии…

Мне стало жалко капитана 3-го ранга, мучимого ответственностью и терзаемого смутными сомнениями, вот и посоветовал:

— Товарищ командир, вы лучше созвонитесь с Ленинградом, с подполковником Минцевым… Он сам всё решит.

Военмор посмотрел на меня, моргая в затруднении, и я, нарочито приглушая голос, выговорил:

— Контора глубокого бурения.

— А-а! — разом просветлел Николай Матвеевич. — Что ж ты мне сразу не сказал! Диктуй номер…

Я продиктовал. Каптри кивнул и вышел, а мне здорово полегчало.

— Отдохнул! — захихикал я. — А… Активно!

Нервный смех рвался изнутри, и сдержать его не получалось. Я скисал, плакал, стонал от смеха! Вспоминал, как янки шли на абордаж, и выбулькивал в изнеможении:

— П-пиастры… Хи-хи-хи… Пиастры! Пиастры! Йо-хо-хо… Ха-ха-ха!

Приступ болезненного веселья длился считанные минуты, но отнял все силы. Зато потом, опустошенный, умиротворенный, отрешённый от земного, я ощутил небывалое облегчение и покой. Может, это она и была, та самая «святониспосланная благодать»?..

Воскресенье, 15 июля. День

Ленинград, улица Звездная

Выйдя из метро, я двинулся вдоль по улице, держа в опущенной руке букет роз — вернее, мелких, но пахучих розанчиков — и споря с желанием ускорить шаг. Предвкушение встречи и праздника качались в равновесии с ленивой властью лета.

Календарный разгар.

Ровно в полночь или раньше маятник отмахнет серёдку знойной поры, и поведёт свой счёт к сентябрю. Как будто приговаривая к увяданию всю эту буйную, глянцевую зелень, что дрожит и шелестит, наполняя воздух тёрпким запахом нагретой листвы.

Всё в мире имеет свое начало и свой конец. Мы так привыкли к этой скучной истине, что даже не задумываемся над сутью сказанного. А ведь за чеканной формулировкой скрыта неправда.

Любой физик объяснит вам, снисходительно улыбаясь, что энергия никогда не исчезает, она лишь переходит из одной формы в другую.

А разве в нашей обыденной жизни существует окончательный финал? Вот минует лето, наступит осень. Придёт зима. Завеют студеные ветра, снега покроют мёрзлую землю… Всё?

Не-ет! По весне проклюнутся подснежники. Завершённый круг продлится новым начинанием…

Я усмехнулся своим мыслям. А ведь всего лишь перебирал в уме давешние события — тот «исход», что мне устроили недобрые молодцы из Моссада.

Размышлять в тот самый день, когда чуть было не удалась эксфильтрация, бесполезно, а потому бессмысленно. Нервы оголены, в сознании сумятица и чудовищная дисторсия — восприятие реала искажено страхом и прочими эмоциями, незначительные детали уродливо выпячиваются на первый план, незаслуженно занимая внимание…

Даже к сегодняшнему утру муть в душе толком не осела, зато разумение остыло достаточно, чтобы методом де Нерваля отделить мух от котлет.

Мои губы опять повело вкривь — вспомнился приезд Минцева. Подполковник примчался в Ригу тем же вечером. Я уже переоделся — спасибо боцману Михалычу! — обулся, наконец-то, и смирно сидел, дожидаясь куратора.

Георгий Викторович вошел бочком, баюкая руку на перевязи — постарались (или перестарались) «спецы» из Тель-Авива.

«Не думаю, что меня хотели убить, — стыдливо ворчал куратор. — Просто вывели из строя, чтобы не мешал, а заодно отвлекли внимание… Пока мы гонялись за стрелками, к тебе явилась группа захвата… Что? Да нет, ничего серьезного. Сквозное в плечо, кость не задета… До свадьбы заживет! Тьфу, ты! Нашёл, что сказать…»

…Минцев подошел к окну и побарабанил по стеклу здоровой правой.

— М-да… — хмыкнул он. — Такого поворота я, признаться, не ожидал. Две команды в один день пытались тебя переправить в «свободный мир»!

— А уж я-то… — буркнулось мне.

— М-да… Ну, что ж, придется нам негласно поблагодарить… э-э… коллег из ЦРУ. Спасли гражданина СССР, вырвали, так сказать, из лап злокозненных сионистов!

— Не будь той яхты… — пробурчал я, ёжась. — Не знаю, как тогда бы дело обернулось. Достался бы штатовцам, как переходящее красное знамя. Хотя… Мне показалось, что этот… капитан американской сборной действительно был доволен, когда передавал «объект» погранцам. Кстати, он говорил… может, просто себя убеждая?.. Говорил, что их президент точно ни при чем, скорее, тут обычный «казус исполнителя».

Подполковник остро посмотрел на меня.

— Да… — согласился он. — Вполне возможно. А что говорили не «спасатели»… пока что возьмем это слово в кавычки… а похитители? Помнишь хоть что-то?

— Говорили! — фыркнул я. — Чушь несли! Знаете, в чем они хотели убедиться? Что во мне течет кровь Давидова!

— Не понял, — озадачился Минцев.

— Ну, по легенде, Мессия мог быть исключительно из рода царя Давида… — начал я терпеливо объяснять, но подполковник, сущий безбожник и кощун, громко расхохотался.

— Так ты у нас Мессия, Соколов? — выдавил он, хихикая и качая головой.

— Смешно вам! — обиделся я.

— Прости! — прыснул Георгий Викторович.

— Прощаю, — мое великодушие было безгранично. — Только у меня к вам будет большу-ущая просьба! Не нужно, чтобы об этой дурацкой эксфильтрации узнали родители.

— Можешь быть спокоен, — заверил меня куратор, продолжая улыбаться, словно по инерции…

…Вынырнув из омута памяти, я вздохнул — и просветлел. Ноги сами донесли меня до знакомой девятиэтажки. Заранее улыбаясь, я шагнул в тесный лифт и вознесся.

За дверью Томиной квартиры было тихо, но переливчатое дрожание звонка будто всколыхнуло безмолвие. Сначала я услыхал торопливое «шлёп-шлёп-шлёп», а затем нежный голос спросил:

— Кто там?

— Я тут, — улыбка развела губы радостной скобкой.

Дверь распахнулась. За порогом стояла Тома в простеньком сарафанчике — и сияла.

— И-и-и! — запищала она, с размаху прижимаясь, тиская меня за шею, жадно ища и находя мой рот. — Ты пришел! Ты пришел!

Засмеявшись, я подхватил девушку, обняв за спину, закружил ее, и Тома поджала ноги, обвисая в моих руках.

— Андрюш! — выдохнула она. — Я так скучала без тебя, так ждала…

Поставив виновницу торжества на пол в прихожей, я вручил ей букет.

— Это тебе! Извини, что без подарка… — тут мне удалось слукавить, лишь бы услыхать важные слова. И мои чаяния оправдались.

— Ты — мой самый лучший, самый дорогой подарок! — с чувством сказала Тома, и спрятала лицо в полураспустившихся цветах. — М-м-м… Как пахнут… Сейчас я их в вазочку поставлю!

Она убежала в комнату, а я, смутно улыбаясь, разулся и подцепил пальцами ног мягкие войлочные шлепанцы.

Мне было хорошо в этой скромной двушке. И не потому, что квартира была куплена мною. Просто на душе комфортно, спокойно и легко… Хотя в предпоследнем определении я малость схитрил перед собой. Не спокойствие я ощущал, а приятное волнение, и Томины образы вились передо мной, как стая фей, трепеща розовыми крылышками…

Девушка вошла бесшумно. Приблизилась, обняла, потянулась для поцелуя… Невысказанное желание было исполнено.

Желание…

Не размыкая целующих губ и опущенных век, Тома взяла мою руку и положила себе на грудь. Я ласково вдавил ладонь и сжал пальцы, чувствуя под тонкой тканью приятную округлость — глубокую опрокинутую чашу, только живую и упругую…

И тут, скручивая нервы, выпустил трель дверной звонок!

Девичьи глаза, полные нежной истомы, широко раскрылись, и Тома отстранилась недовольно.

— Кого это… — вытолкнула она, не договаривая.

Я расплёл свои и Томины пальцы. Нескольких шагов до двери не хватило для того, чтобы развеять всю сладость предвкушений и нетерпеливого ожидания, но, по крайней мере, изобразить спокойствие я сумел.

Щелкнул замок, дверь отворилась — и порог переступила Софи.

Явление мадам Ганшиной было настолько неожиданным, что я растерялся и отступил, запоздало замечая, что девушка похорошела, что легкое платье ей идёт, а в глазах прыгают всё те же озорные бесенята.

— Поздравляю, Андрей! — Софья прицельно чмокнула меня в губы. — С днем рождения! — углядев пылкий румянец на Томиных щеках, она рассмеялась: — Что, помешала тётя Соня? А? Признавайтесь!

Тома шмыгнула за мою спину, тискаясь — «спряталась», — а я чистосердечно ляпнул:

— Помешала! — чувствуя, как Тома жмется еще тесней, лучезарно улыбнулся. — Но так даже лучше будет. Да, Томочка?

Рдеющая Томочка выглянула из-за меня и мелко закивала.

— Дай, я тебя поцелую, милая моя подруженька! — проворковала Софи, отнимая у меня Тому. — С днем рождения тебя, красотулька!

— Ты так… изменилась, — забормотала «красотулька». — Как будто светишься!

— Да-а! — пропела Ганшина, и крутнулась на месте, словно доказывая, что она всё ещё девчонка, и ничто девчоночье ей не чуждо. — Ой, а подарки? — плеснула она руками. — Совсем памяти нет…

Порывшись в сумке, она торжественно протянула Томе серебряную заколку, украшенную окатанной бирюзой.

— Носи, Томуся! Это из Индии, всё натуральное!

— Софи! — охнула именинница. — Спасибо тебе, но… Она же дорогая, наверное?

— Да уж не дороже твоей роскошной гривы! — хихикнула гостья. — Это от нас с Ильёй… Бери-бери! А это — тебе, Андрюша!

И меня одарили запонками — золотыми, с ониксом.

— Спасибо, Софи… Ну, раз так, то у меня для вас, для обеих, тоже есть подарки.

— Так у меня же не день рождения! — улыбнулась Софья.

— А это неважно!

Я достал из кармана два браслета — понизи фигурных бусин из черного коралла.

— Украшайтесь — и красуйтесь! Это я еще с Кубы привез.

— О-о… — восхитилась Софи, надевая на руку. — Аккабар![1]

— Ой, какой гладенький! — запищала Томуся. — Тяжеленький… Спасибо-спасибо-спасибо!

— Целовать будем? — деловито спросила мадам Ганшина.

— Обязательно, — решительно кивнула фройляйн Гессау-Эберлейн. — И пойдем есть торт. На закуску!

Каждый из нас с детства хранит некий эталон любимых яств. Папа, к примеру, признаёт исключительно мамин борщ и блины, иные версии для него — жалкие пародии на кулинарные шедевры возлюбленной «Ирочки».

А я вспоминаю свое горчайшее разочарование, испытанное на сорокалетие — супруга старалась, приготовила мой любимый торт «Наполеон»… Не тот! Не мамин!

Но вот сегодня, сидя за столом, накрытом Томой, я наслаждался тем, что непререкаемый авторитет моей мамы поколеблен.

«Наполеон» был идеален! И коржи, и крем, и обсыпка — всё сочеталось настолько гармонично, что вкусовые пупырышки блаженствовали в экстазе.

— Хорошо сидим! — зажмурился я.

Часа два мы болтали обо всем, исключительно позитивном. Тома похвасталась, что бабушка перевела ей двести рублей «на праздник», и теперь она богата, как Пеппи Длинныйчулок. Я, надуваясь то ли от важности, то ли от сытости, сообщил, что меня автоматически зачислили на матмех универа. А Софи держалась-держалась, и не утерпела — похвалилась, что беременна…

Томуся захлопала в ладоши, а я спросил негромко:

— Ты счастлива?

Ганшина задумалась, склоняя голову и светло улыбаясь.

— Да! — выдохнула она. — И я точно знаю, кто виновник моих радостей…

— И я, — тихонько молвила Тома.

— А что вы на меня так смотрите? — мне удалось сыграть обеспокоенность.

Девушки засмеялись, а Софья глянула на часики.

— Ой, мне пора! — воскликнула она, и мурлыкнула, смешливо щурясь: — Проводишь до метро?

— Ну, а как же! — изобразил я готовность.

Собирались мы долго и бестолково, как всегда бывает, если люди не спешат расставаться

— Пока, подруженька! — гостья обнялась с хозяйкой.

— Ты почаще заходи, — надулась хозяйка, — а то являешься раз в месяц.

— Ла-адно! Андрей, я подожду тебя у лифта…

Улыбнувшись, врачиня исчезла за дверью, и Тома приникла ко мне. Я поцеловал ее в краешек губ.

— Всё у нас будет, — сказал интимно и негромко, — обещаю тебе.

— Я верю… — прошелестел ответ. — Пока, Дюш!

— Пока!

Мы с Софи вошли в кабину лифта, и дружно махали Томе, а Тома махала нам, стоя на пороге. Дверцы сомкнулись, лифт ухнул вниз, и моя спутница сказала:

— Ты береги ее, Андрюш.

— Строго обязательно, — серьезно ответил я.

Мы покинули парадное и зашагали под ручку. Софья рассказывала о работе, об учёбе, о том, что терапия куда милосердней и ёмче хирургии… Вспоминала поездку в Дели, на конгресс или симпозиум, куда пригласили «её Илюшу»… И какими слезами плакала свекровь, узнав, что у нее родится внук. Или внучка…

Я глубокомысленно кивал, а перед глазами будто кто калейдоскоп вертел — туманные, смутные картины грядущих лет пересыпались, едва успевая возникнуть, увлечь чарующим виденьем.

Истощилось мое «послезнание», и пусть! Ныне «туман будущего» сгущается и передо мной, равняя со всеми, ближними и дальними. А я больше и слова не скажу!

Квинт Лициний Спектатор вернулся в Расеннский университет, в свою лабораторию социального прогресса. Вот пусть и дальше читает лекции по экспериментальной истории, да руководит полевой студенческой практикой, а нам и без него дел хватает.

Как в той песенке пелось?

«От чистого истока в прекрасное далёко я начинаю путь…»

Продолжаю, товарищи! Продолжаем!

Эпилог

Среда, 12 сентября. Полдень

Ленинград, 10-я линия Васильевского острова

Лета не хватило, чтобы «откапиталить» старое, порядком запущенное здание матмеха ЛГУ — чуть ли не половину фасада заслоняли сборные трубчатые леса, шаткие на вид. Лепнину восстановили почти полностью, седым металлом блестел новый купол обсерватории.

Фронта работ еще хватало, ждал своей участи щелястый паркет и сколотая плитка на полах, древняя сантехника и устаревшие ЭВМ в вычислительном центре, что делил подвал с гардеробом.

Но было главное, что окрыляло и настраивало на возвышенное — факультет не вывезут в Петродворец, не дадут зачахнуть былой славе матмеха!

«Ура, товарищи!» — заерзал я на жесткой деревянной скамье.

По студенческой привычке, я устраивался на задних рядах — «высоко сижу, далеко гляжу». Ряды парт спускались вниз полукругом, а у громадной темно-коричневой доски на блоках суетился профессор, смахивавший на Эйнштейна — тоже седой, тоже лохматый, но без усов.

Деликатно прозвенел звонок, и препод не стал мучать голодное студенчество.

— Все свободны!

По рядам катились волны суматошных сборов, одинокие голоса живо сливались в общий гвалт. Перемена! И обед…

Я с достоинством спустился и покинул аудиторию. «Вольный слушатель», не кто-нибудь… Сам декан утвердил мой «индивидуальный учебный план», и на сегодня он выполнен.

Спрашивается: куды бечь? Насиделся вдоволь, пора и ножками…

Под вогнутыми сводами вдоль длинного узкого коридора гудел частый топот — студентов сдувало, как пыль сквозняком. Я вежливо пропустил к лестнице запоздавших очкариков, и вальяжно сошел сам.

«Бедные студиозусы, — рассуждения в голове сцеплялись, как вагончики неторопливого поезда. — Завидуют „свободной посещаемости занятий“, но не ведают, что во многой мудрости — многие печали…»

Лестница в очередной раз извернулась, подставив мне под ноги последний свой пролет. Я на автомате окинул взглядом открывшуюся картину: площадка факультетского вестибюля, неширокий и тёмный сводчатый спуск к гардеробу, и ярко-красным пятном у высокого окна-арки — знакомый тренч.[2]Да и девушка в том тренче, кстати, тоже знакома…

— Яся? — я удивился и обрадовался. — Привет! А ты что здесь делаешь?

— Учусь, Дюша! — резво обернулась Ясмина, лучась. — Сначала на ПМ/ПУ[3] поступила, а потом сюда перевелась! Ты рад?

Завидев вопрос в серых глазах напротив, я честно ответил:

— Конечно, рад! Такое чувство, словно перешел в 11-й класс! А… Ты кого-то ждёшь?

— Дождалась! — расплылась в улыбке студенточка. — Тебя! Надо же познакомиться с красой и гордостью курса… Хи-хи! Между прочим, у меня тоже свободная посещаемость. Да-а! А чтоб эту вольность оправдать, буду рубиться в шахматы за честь родного универа… Пошли?

— Пошли!

— А куда?

Мы покинули матмех, и Яся тут же взяла меня под руку.

— К пышкам! — бросил я клич. — Они ждут нас, горяченькие и пухленькие! И не одни, а с кофием!

— … Да со сгущеночкой! — весьма эротично простонала девушка.

Я посмотрел на нее внимательней. А ведь Ясмина — очень даже ничегё, как выражались Аркадий и Борис…

Парадокс, но мне никогда не удавалось увидеть Ясю по-настоящему. Она всегда была спокойной, молчаливой тенью рыжей и зеленоглазой Томы, отвлекавшей на себя всё внимание. А ведь Яся — очень секси…

Да она и раньше была такой! Прекрасно помню тот чудный вечер, когда шил на нее платье, солнце-клёш. И как халат оголил Ясины ножки — стройные, длинные, бесконечные! А тонюсенькая талия? А высокая грудь?

«Четвертый размер, как минимум, — определил я на глазок. — Куда той Томе…»

Личико у Яси — да, неброское, простенькое и свеженькое. Высокие скулы, необычный разрез глаз… А коротко стриженые темные волосы открывают шею и придают всему облику Ясмины щемящую милоту…

Дворцовый мост был пустынен, и всё же мне захотелось понизить голос.

— Ясь, а почему ты перевелась из «приматов»?

Девушка помолчала, не сбиваясь с шага, а затем сказала с некоей потаённой задумчивостью:

— Я… Я была в тебя влюблена с седьмого класса… Хотя… Почему — была? Ничего никуда не делось…

Она замерла, повернувшись к реке и приподняв левое плечо, на котором болталась сумочка.

— И ты молчала… — вздохнул я, чувствуя, как смущение в душе смыкается с растерянностью и заводит новую вину.

А Ясины губы дрогнули в грустной улыбке.

— Синдром некрасивой подружки, Дюш. Ты был хорошим другом — надежным, добрым, верным… Но я-то хотела большего! А ты смотрел только на Тому… — Она резко повернулась, кладя ладонь мне на грудь жестом сердечного утешения. — Ты только не огорчайся! А то знаю я тебя… Всё же было понятно, Дюш! Я даже помогала вам в том сентябре… Помнишь? И тебе, и Томке… Зачем, спрашивается? Стояла бы в сторонке, дожидалась бы, пока между вами все ниточки не оборвутся…

— Ты бы так не смогла, Яся, — мягко улыбнулся я. — Ты же не просто умненькая девочка с математическим складом ума, ты хороший человечек — надежный, добрый, верный… Ну, как я!

Мы расхохотались, и порыв ветра с Невы разнес наш смех над рекой.

— А с Томой мы расстались, — вытолкнул я. Голос мой звучал спокойно, не спадая в грусть. — Честное слово, я не жалею. То ли влюбленность моя прошла, то ли я её и вовсе выдумал… Но вот почему ушла Тома, понять так и не смог! Дядя Вадим во всём винит маму Любу, я обвиняю себя, а…

— Дюш, — перебила меня Яся, — ты ни в чем не виноват! Понимаешь… — она закусила губу, и продолжила немного суховатым тоном: — Томка уехала на следующий день после выпускного. На «Красной стреле». А вечером она была у меня… Мы посидели, поревели… И Тома всё рассказала! Как Арлен Михайлович… Помнишь такого? Он еще руку сломал! Извозился весь… Фу-у! — девушка брезгливо сморщила носик.

— Помню! — выдохнул я.

Яся могла не рассказывать дальше — меня уже переполнила ледяная, кристальная ясность.

Акчуриной, по видимости, и самой неприятно было озвучивать чужую смрадную тайну, но она медленно договорила:

— Арлен давил на Томку, требовал, чтобы она следила за тобой, и всё-всё сообщала ему! А Рыжая… Ну, она же трусиха, да и слабенькая… Я бы этого Арлена… — Ясины глаза сощурились. — Такую бы игру с ним затеяла! Так бы его подставила! А Томка… — она поморщилась. — А! Запирается в комнате и ревёт… Сама призналась. Так хуже того! Мамочка её, как узнала причину слёз, сама стала на доченьку давить! Что тебе стоит, дескать? Встречаешься с мальчиком? Вот, и расскажи, что он там говорит, о чем думает… Представляешь⁈

— Пред-ставляю, — еле выговорил я. Мои губы кривились и дергались. — Арлен… Он уже подговаривал Марину!

— Пухначёву⁈ — ахнула Яся.

— Её, — я сумрачно кивнул. — Маринка сама призналась, мы с ней поговорили — и никаких обид. А Томка… А Томка сломалась. — Мои зубы сжались. — Ну, я еще этому Арлену устрою… И миттельшпиль, и цугцванг! — поймав растревоженный взгляд Яси, криво усмехнулся. — Не из-за Томы. Я понимаю, что для спецслужб и доброта — всего лишь орудие… Мне сейчас даже представилось, что госбезопасность очень схожа с религиозностью — и там, и там нет места эмоциям и морали. У одних прежде всего — исполнение воли божьей, пускай даже ты должен принести в жертву собственное дитя. У других — нерушимость устоев, и надо выбирать между злом большим и злом малым. Пускай даже меньшее лихо — это смерть любимой женщины. Всё понимаю! Но я атеист.

Небеса затягивались облаками, прячущими солнце, и на землю легла тень. Река заплескала рябью, не желая отражать купол Исаакия. Потянуло зябкой сыростью.

— Ясь, — улыбнулся я, кладя руку на девичью талию, — по-моему, ты расстроена.

Подруга легонько прижалась ко мне, как бы подчиняясь ласковому напору ладони.

— Не надо было… — забормотала она, отводя глаза. — Про Арлена…

— Надо было! — твердо сказал я. — И спасибо тебе за правду. И… Хватит на сегодня тайн! Пошли. Пышки стынут!

Коротко рассмеявшись, Яся протянула мне свою узкую ладошку, и та уютно поместилась в моей пятерне.

Так мы и пошагали — в ногу и взявшись за руки.

[1] Торговое название чёрного коралла.

[2] Тренч или тренчкот (англ. trench coat, дословно — «траншейное пальто») — модель дождевого плаща, известная с 1901 года, и с неизменными атрибутами: двубортный, с погонами и отложным воротником, манжетами, кокеткой, поясом и разрезом сзади.

[3] Прикладная математика/процессы управления.