Понедельник, 25 июня. День

Ленинград, 8-я Красноармейская улица

Актовый зал гремел музыкой и здравицами — Тыблоко солировала. Я почти видел, как искрится воздух, наэлектризованный общим волнением, громкими восторгами и тихой грустью. Мы прощались со школой. Школа прощалась с нами.

Первыми свои аттестаты получили Армен с Ясей, следом на сцену выскочил гордый и раскрасневшийся Паштет. Он принял документ из рук директрисы, сияя так, словно ему вручили государственную награду — орден Ленина, как минимум.

Моя фамилия находилась в середине списка, и ожидание своей очереди было тягостным — нервная дрожь шла изнутри, отзываясь в пальцах беспокойным тремором. И чего, спрашивается, переживать? А вот, поди ж ты…

— Андрей Соколов! — грянула Тыблоко.

Холодея нутром, под рукоплесканья и приветственные крики, я поднялся на сцену, больше всего боясь споткнуться на неудобных мелких ступеньках.

— Поздравляю с окончанием! — рокотнула Тыблоко, протягивая «корочки», и понизила голос: — Не забывай нас, Андрей, заходи!

— Строго обязательно, Татьяна Анатольевна! — улыбнулся я.

Осторожно спустившись, мне удалось затеряться среди хлюпавших и воздыхавших бабушек, что умилённо глядели на внучат. Надо же, выросли…

— Евгения Телегина!

Не досмотрев, как вздрагивают бантики у Жени, я технично покинул зал и аккуратно прикрыл дверь за собой.

Спалось мне сегодня плохо. Это у моих одноклассников, у всех выпускников Ленинграда сбылась мечта — и забылась маета с билетами да контрольными, а я сегодня сдаю свой главный экзамен — на берегу Невы.

Но сначала надо пройтись по школьным коридорам, вдохнуть напоследок здешние запахи, уловить тающее очарование прекраснейшей поры.

Нет ничего чудесней малолетства с октябрятскими звездочками или отрочества с пионерскими галстуками! Правда, понимать сию простенькую истину начинаешь, лишь став богатым годами…

Вспоминаешь одноклассников и одноклассниц — за десять-то лет… хочешь-не хочешь, а сроднишься! Негодяйка-жизнь разлучит нас, разведёт, и только воспоминания будут саднить. А пока…

А пока весь класс только радуется концу детства и началу взрослости.

Однажды это уже было со мной — и вручение аттестатов, и вальс… В памяти всплыло видение — счастливые зеленые глаза напротив, прячущие тайну и вопрос, и всё кружится под плавные разливы музыки — и зал, и школа, и мир…

Я как будто заглянул в прошлое — в щёлочку, одним глазком! — и, сделав над собой усилие, прикрыл створку. Не все мечты сбываются. Может, оно и к лучшему — меньше наживаем разочарований.

Губы выпятились в брюзгливой гримаске. Я поспешно сжал их — и усмехнулся уголком рта.

«Успокойся, публичный! Никто тебя не видел!»

Нестройные отголоски из актового зала долетали приглушенным эхом, звуча, как прощальный фон. Я зашел в класс, по-летнему тихий и безлюдный. Вобрал лёгкими теплый воздух, чуя застарелый, неистребимый запах мела и чернил.

Стулья на партах, ножками кверху… Учительский стол чист и пуст… Доска в легких разводах… А в окно ломятся солнечные зайчики.

Два месяца спустя здесь будет шумно — племя младое, незнакомое, станет постигать мудрёные математические устои, а заодно и «хитрую арифметику» жизни, где любимая девушка не всегда комплементарна влюбленному дурачку.

Искривившиеся губы растянулись в ласковой улыбке — фройляйн Гессау-Эберлейн тоже будет являться сюда. И на уроки, и на комсомольские собрания… А Биссектриса в её 10-м «Б» — классная…

Вздрогнув, я посмотрел на часы. Время, время!

На Дворцовой площади уже должны быть собраны декорации и сколочена сама сцена, а над оркестровым помостом надо растянуть укрывной материал для теплиц — погода питерская непредсказуема, как капризная женщина, может и ливнем шарахнуть…

Надо… Надо… Надо… Ох, как много всего надо!

Прокинуть ворохи проводов, слинковать с пультовой десятки акустических систем — чёрных ящиков, ощутимо толкающих звук…

Запитать кабели от трансформаторной будки, а рядом пусть побудет дизель-генератор, надёжа и опора. Мало ли…

Выставить десятки прожекторов — от обычных «юпитеров» до мощных зенитных, чьи лучи упираются в небо, скрещиваясь и будя грозные миражи…

Устроить закутки для телевизионщиков… Смотаться на плюхающей моторке к баржам, что покачиваются на приколе, и лично убедиться — у салютного взвода всё готово для красочного, блистающего фейерверка, что распишет небо огнистыми радугами…

Подтянуть милицию в парадках и дружинников с красными повязками на рукавах…

Наладить подачу газа к светильникам старинных петровских маяков — Ростральных колонн…

Проверить… Согласовать… Порешать… Обеспечить…

Красно-белые «Икарусы» из автобусного парка № 2 подвезут «выпуск» со всего города — виновников и виновниц торжества. Даровитые студенты из ЛЭТИ сыграют для них уморительный перформанс, появляясь на сцене, как клоуны в цирке — между выступлениями Пьехи, Сенчиной, Хиля, Понаровской, Клемент…

Ох, идей было столько, что казалось невозможным вместить все задумки в каких-то восемь часов праздника! А закончится наша феерия далеко за полночь…

«И не до сна!»

Тот же день, позже

Ленинград, Дворцовая площадь

Несколько тысяч девушек в нарядных платьях и парней в костюмчиках уже собрались на площади, смеясь и галдя, а «Икарусы» всё подъезжали и подъезжали. Выпускники и выпускницы постоянно находились в броуновском движении — мне были хорошо видны со сцены их запутанные гуляния.

Честно говоря, я бы сейчас не отказался от мягкого кресла… Да хоть бы от дешевого стула из кафешки! От пустого фанерного ящика! Набегался вдосталь, километров двадцать точно намотал.

Вздохнув, я шагнул за импровизированные кулисы — меня еще не носило у пиротехников — но «Варя з Шепетовки» преградила путь, улыбаясь весьма коварно.

— Э, не-ет! — затянула она, срываясь в девчоночье хихиканье. — Ты всё это затеял, тебе и начинать!

— Просим, просим! — дуэтом воскликнули изящная Понаровская и великолепная Пьеха.

А Сенчина, белозубо улыбаясь, подала микрофон.

— Хитрые такие! — вырвалось у меня, но женщины лишь необидно засмеялись.

Я вышел на край сцены, и заговорил, улавливая запоздалое эхо:

— Друзья! Наше с вами празднество, празднество выпускников, началось еще утром… — черные кубы мощных динамиков разнесли мой голос от Триумфальной арки до Ростральных колонн. — Все получили аттестаты?

— Да-а! — взвился хоровой ответ. — Да-а-а!

— Давний девиз праздника «Алые паруса» звучит просто: «Все пути открыты молодым!» И это правда! Мы придем в заводские цеха, в научные лаборатории или в военные гарнизоны, будем жить, учиться, работать, защищать Родину! И помнить, что прописаны в великой стране! От нас ждут, что мы сделаем Союз ССР еще краше, еще богаче, еще сильней — и дождутся!

Легкий смех зашелестел по-над площадью, я и сам улыбнулся.

— Не буду долго толковать… Но должен сказать, что один я ничего бы не смог, да и не успел бы. Поэтому хочу поблагодарить Вадима Антоновича Афанасьева из горкома и Варвару Таневу из обкома, парторга и директора Кировского завода, ректора Технологического института, дирижера и режиссера Анатолия Михайловича Бадхена… и всех-всех-всех, кто помогал, кто участвовал, не жалея ни сил, ни времени, ни смекалки! Огромное им спасибо! А сейчас… Маэстро!

Бадхен вытянулся в струнку, взмахивая палочкой, как будто бы волшебной, и оркестр грянул «Гимн великому городу» Глиэра.

Музыка, плавная и державная, плыла над площадью, над Невой, над мостами и дворцами. Она звучала всё шире, разносясь властно, неудержимо, и, чудилось, сам город менялся ей в такт, колышась, словно отражение в речных водах.

Там же, позже

Своих я отыскал на Стрелке. Кто-то стоял, руки в карманы, а кто-то сидел на массивном парапете, болтая ногами. Я и сам присел с наскоку, чувствуя, как теплый камень впитывает утомление.

— Андрей пришел! — воскликнула Зорька. — Все в сборе!

— Отучились! — крикнул Акопян. — Ура-а!

— Вот и до Армена дошло! — засмеялась Ирочка Клюева. — Ура!

— Дюш! — воззвала Яся. — А что… «следующим номером нашей программы»?

— Вальс! — я глянул на часы. — Минут через пять… Занимайте места в партере!

Минуты оттикали махом. Музыка, живая и громкая, что вольно растекалась над Невой, неожиданно стихла, утончившись в скрипичном взвиве. Наросла пауза — и широким разливом зазвучал вальс.

А яхтсмены… Ну, молодцы! «Адмиралы» синхронизировали плавание с мелодией чуть ли не до секунды!

Первой из-под пролета моста Строителей показалась яхта «Викинг» — изящный белый кораблик резал воду, пламенея алыми парусами. А за ним шёл «Корсар», улавливая ветер косым гротом, треугольными стакселем и кливером. А следом «Мираж», «Скиф», «Бриз», «Бибигонда»…

— Паруса! — завопила Ира Родина, подпрыгивая и маша руками. — Алые паруса!

Радостные крики качали всю набережную, и я каким-то чудом расслышал в суматошном гвалте негромкий, отчаянный голос, зовущий меня. Обернулся и увидел девушку в школьном платье, приближавшуюся робко и неуверенно.

Я не сразу узнал ее, и подсказкой мне были каштановые волосы, распущенные по плечам — ветер лохматил их, а солнце засвечивало медью.

— Тома?

— Афанасьева пришла! — тонко вскричала Алёна. — Приве-ет!

Девчонки переполошились, но Тамара как будто не замечала их, лишь дежурная улыбка мимоходом гнула её губы.

— Андрей…

Я не стал ни о чем спрашивать или болтать, суетливо и бездумно, а молча подал руку. Тома сразу ухватилась за нее, и мне осталось лишь приобнять девушку за талию. И повести в танце.

Ровно дюжина яхт под алыми парусами медленно заворачивала, выходя из Малой Невы в Большую. Они словно и сами вальсировали или вели хоровод.

«American Beauty… — пришла мне в голову ассоциация. — Лепестки в джакузи…»

А зеленые глаза напротив сияли чисто и ясно. Вот они скосились, глядя на реку, и губки дрогнули.

— Как красиво… — тихо сказала Тома. — Как лепестки красных роз, плавающие в бассейне!

Я внимательно посмотрел на нее, и девушка заговорила, спеша высказаться, словно боясь, что ей не дадут выразить то, что скопилось в душе:

— Прости, Андрей! Прости, и всё! Не спрашивай ни о чём, ладно?

— Ладно, — улыбнулся я, прижимая Тому к себе чуть крепче, чем партнершу в танце.

— И я ничего не буду объяснять… — упавшим голосом молвила девушка. — Ни про маму, ни про себя… Ох… Андрюш… Всё равно… Я никогда-никогда тебя не забуду! Честное слово!

— И я тебя.

Мы кружились, задевая танцующие парочки, ловя мимолетные взгляды. Яся… Кузя… Света… Паштет вёл Иринку немного неуклюже и был на удивление задумчив. Акопян с Клюевой слиплись, будто прощаясь…

Растаяла последняя нота вальса — и словно развеялся магический флёр. Яхты красовались по-прежнему, скользя от Дворцового до Кировского моста, и уже шлёпали по мелким волнишкам катера — «Молот», «Серп», «Атом»…

— … Мечта — это первый шаг к постановке практической цели, — загремел над рекою сочный баритон диктора. — Наша жизнь дает много возможностей, открывает множество путей. Эти пути рядом!

— Каждый должен найти свои крылатые алые паруса! — подхватил высокий женский голос. — Для этого не нужны годы странствий, не обязательно идти далеко. Они здесь, рядом с нами! Надо любить труд и учиться труду!

Тому окружили девчонки, они шушукались, пересмеивались, хихикали вразнобой, и тоскливое напряжение в зеленых глазах таяло. Десятью минутами позже одноклассницы вернули мне Тому почти такой, какой она была прошлым летом — очаровательным ребенком с грудью второго размера.

— Всё, — вздохнула девушка, — мне пора. Я еле отпросилась у родителей! Ненадолго совсем. Папа приехал, чтобы книги свои забрать, ну и я с ним…

— Проводить тебя?

Зеленоглазка замотала головой.

— Нет… Не надо. Меня дядя Вадим довезет, вон его машина…

Тома двинулась к черной «Волге» — медленно, будто осаживая себя. Ну и я зашагал следом за девушкой — не то провожая, не то просто ступая рядом.

— Прощай, Дюша… — слова опали, как мертвые осенние листья.

Девушка скользнула на заднее сиденье, и отвернулась.

— Пока, — вытолкнул я.

Сумрачный дядя Вадим повел рукою в досадливом жесте, но оборвал движение, морщась и кривя губы. «Волга» зафырчала и тронулась.

Я нахохлился. Празднование гремело и бурлило от площади Декабристов до Летнего сада, но меня оно оставляло в тени веселья.

Легко ли забыть Томины поцелуи в парадном? А все те милые пустяки, совершенно невинные, но они памятны мне — и пускают сердце вскачь?

«Ну, и пусть! — подумал я с вызовом. — „О вы, хранящие любовь неведомые силы!“ Где ж вы раньше были? Куда смотрели?»

Я мрачно огляделся и моим вниманием завладела «Чайка», сверкающая никелем и чёрным лаком.

Покидая Биржевый проезд, лимузин вывернул к набережной и замер, притёршись к поребрику. Плотные, но невысокие мальчуганы-телохраны выпрыгнули первыми, занимая круговую оборону, а затем показался Романов.

Кивнув мне как старому знакомому, Григорий Васильевич прошелся по-хозяйски, зорко оглядывая речной простор и мелко кивая, будто яхты пересчитывал. Вслушался в певучий голос Эдиты — и молча пожал мою руку. Заценил.

«Чайка» прошелестела мимо — чёрный блеск с серебром…

…Легких Наташиных шагов я не расслышал, но голос её будто сам в уши влился:

— Проводишь меня?

Я мигом обернулся. Кузя поймала мой взгляд — и, прикрыв ладонями рот, тихонечко засмеялась.

— Не домой… — выдавила она, прыская. — На вокзал!

Все мои разнузданные мысли тут же сорвались, замещаясь смущением — и грустью.

— Ты уезжаешь? — огорчился я, тут же натужно шутя: — Взрыдну ведь!

Наташа улыбнулась вскользь, и молча прижалась. Я гладил девичью спину, не доводя ладони даже до талии, перебирал пальцами отросшие пряди, а думы в голове моей теснились унылые.

— Всё исполнится, Дюш, — прошептала Кузя, чмокая меня в щёку. — Всё сбудется… Веришь?

— Верю, — ответил я.

«А вдруг, и правда?..»

Там же, позже

Долгий день никак не хотел заканчиваться, а ночь не наступала. Уже и солнце село, и закат размалевал небеса в золотые и красные тона, словно вывешивая в вышине советскую наглядную агитацию, но темнота всё не могла побороть свет.

А мы всё зажигали и зажигали — в прямом и переносном смысле. Полыхал огонь с Ростральных колонн; на стенах и бастионах Петропавловской крепости били газовые факелы, закручиваясь горючими вихрями.

Фонтаны вдоль реки пенились и брызгались, подсвеченные прожекторами, а над Невой загорались разноцветные огненные арки — это курсанты артиллерийских училищ по сигналу жали на спуск ракетниц.

И вот загремели орудия…

Праздничный фейерверк озарил всё вокруг серебристыми, серо-перламутровыми, бирюзовыми, золотисто-алыми всполохами. Они дрожали рассыпчатым пламенем в воздухе, отражались в спокойной воде, и вчерашняя школота откликалась многоголосым восторженным криком на каждый залп.

А речные суда вели себя чинно, словно деды на утреннике — «Волго-Балт», «Волго-Нефть», «Сормовский» слали, как поздравления, сдержанные гудки, важно минуя разведенные, дыбом вставшие мосты.

Шёл второй час ночи…

Вторник, 26 июня. Вечер

Ленинград, площадь Восстания

Уж как я добрёл до дому, история умалчивает. Отупевший, одуревший, запнулся об порог, ввалился в квартиру… Мама в наброшенном халате выбежала встречать, в темноте комнаты маячил заспанный отец…

Кому-то из них я вручил свой аттестат, но один лишь мамин голос, облегчённый и довольный, шептал с властной настойчивостью Вольфа Мессинга:

— Спать, сынуля! Спать, спать, спать…

Я канул в сон, как в омут с головой. И бысть тьма…

…Разбудила меня тишина. Солнце, что засвечивало в окно, стояло высоко, а во всех комнатах, и даже на улице таилось полнейшее беззвучие.

Повалявшись, как следует, покрутившись в постели, я встал и босиком прошлепал к удобствам. Голова побаливала, но душ унял хворание и реально взбодрил.

А уж позавтракать было чем. Из холодильника я вытащил латку — в ней дубела утка с черносливом, а ярый сок застыл, чуть подрагивая, как желе. И пирог мама испекла, так что жизнь удалась.

Стыдно признаться, но я весь день вообще ничем не занимался. Тупо отдыхал. Глядел в телевизор, не разбирая передач. Пробовал читать. Часика через три еще раз вкусил, и начал потихоньку собираться. Меня ждала Наташа.

Время в запасе было, но, как говорится, лучше обождать, чем опоздать. В самом начале седьмого мы с Кузей поднялись на эскалаторе из недр метро и вышли к Московскому вокзалу, круглые сутки не знающему покоя.

Девушка купила билет на фирменный поезд «Полярный». Время отправления — без одной минуты семь вечера. Для чего такая точность, не знаю. Наверное, железнодорожники, в отличие от военных, терпеть не могут, когда часы показывают ровно девятнадцать нуль-нуль…

Наташка держала в руках легкую курточку, а в чемодане прятались наряды потеплей. Ручную кладь, само собой, нёс я, а у Кузи с плеча свисала лишь модная сумка из мягкой кожи.

Глянув на меня, девушка чуть улыбнулась.

— Что ты так смотришь, Соколов?

— Любуюсь, Кузенкова, — признался я. — Ты сегодня… как-то по-особенному красива. И джинсики впору, и блузочка… Даже чемодан тебе идёт!

Наташа рассмеялась, приткнулась ко мне — и затихла. Я осторожно опустил багаж. Руки знали, чем им заняться, и бережно притиснули Кузю.

— Не понимала раньше, как это — быть в растрёпанных чувствах, — негромко проговорила девушка. — А сейчас поняла… Если бы ты только знал, как же мне не хочется уезжать! Но я еду. Не потому, что должна, а просто… Здесь мне больше нечего делать, Дюш. Школа позади, а с тобой… — она тихонечко вздохнула. — Тут я третья лишняя! Молодец, кстати, даже не споришь…

— Да я просто не знаю, что сказать, — парировал я, неловко усмехаясь.

— А ничего не надо говорить! Нас тянет друг к другу, и сильно, да?

— Тянет, — согласился я. — Прямо…

Наташа ласково приложила палец к моим губам, а затем поцеловала их, нежно и долго.

— Я тоже… хочу, — сказала она. — Но это именно желание, а не любовь. А вот твоя Мелкая… Как же я ей завидую иногда! Она любит тебя, да так… так беззаветно, так преданно и верно… как будто это про нее Пушкин стихи писал! И… знаешь, я бы осталась, но… Нет. Рядом с этой девочкой я всегда буду чувствовать свою… какую-то приземлённость, что ли, свою неполноценность. А вот она имеет право. Любовь на ее стороне… — Кузя лукаво улыбнулась. — Но я очень, очень рада, что ты однажды всё-таки соблазнил меня!

— Я⁈

— А кто? Я, что ли? — смешливая улыбка дрогнула, угасая на девичьих губах. — Только ты не тяни с Томой… Когда у неё день рожденья?

— Пятнадцатого июля.

— У тебя ж тоже, в тот же день! — поразилась Наташа. — О, это знак! Дюш… — Что именно она хотела сказать, осталось тайной. Помолчав, Кузя молвила, краснея и отводя глаза: — Пошли на перрон… Да?

— Ага…

Мы еще минут пять простояли, словно грея друг друга, а затем медленно пошагали к нужной платформе.

Фирменность «Полярного» облезала год за годом, как дешевая позолота. Еще совсем недавно поезд составляли вагоны особенного темно-вишневого колера, как у «Красной стрелы», а нынче электровоз тянул обычные зеленые.

Не москвичи, чай. Мурманчанам и такие сойдут.

— Я тебе напишу, — сказала Наташа на ходу. — Можно?

— Нужно, — улыбнулся я.

— Мне просто интересно, как да что у тебя с Томой, и… И вообще! — заторопилась Кузя. — Знаю, что одноклассники редко переписываются. Я, так вообще, даже родне не пишу! То не о чем, то просто лень… Но ты другое дело. О, мой вагон!

Проводница с грустным выражением лица проверила билет.

— Четвертое купе, гражданочка.

Я, на правах носильщика, поднялся в гулкий тамбур, взглядывая, как линялые джинсы приятно обтягивают Наташину попку.

— Гражданочка… — громко шепнул я, и Кузя, догадываясь о моем текущем мировосприятии, игриво хихикнула.

В четвертом купе никого не было, кроме озабоченных голосов, пробивавшихся с перрона, и мы заполнили пустоту, целуясь между опущенных полок.

— Всё! — выдохнула девушка, запыхавшись. — Иди. А то так и уедешь!

— Пиши, Наташ, правда! — сказал я, отстраняясь. — Пока!

— Пока, Дюш…

Я вернулся на перрон, уловив беглый понимающий взгляд печальной проводницы. Смутно было на душе.

Вчера распрощался с Тамарой, сегодня с Кузей. Тает, тает ближний круг… Понимаю, знаю, что есть окошко, за которым меня всегда ждут, но всё равно… Ноет душа.

Ничего… Вот, как лягу сегодня пораньше, да как высплюсь… Погуляю с недельку — пусть лето притворится каникулами! — и уеду в Прибалтику. Буду купаться в мелком море, дышать солёным воздухом, настоянном на хвое, загорать — и заряжаться! Житейским азартом, вдохновением, тягой к новому…

— Уважаемые пассажиры! — ожила серебристая воронка динамика. — Поезд Ленинград — Мурманск отправляется со второго пути!

Наташа за окном махала мне, старательно изображая мажорный настрой, но не удержалась — сердито мазнула ладонью, смахивая жгучую влагу. Заморгала слипшимися ресницами — и улыбнулась сквозь слёзы.

Поезд тронулся и покатил, унося Наташу Кузенкову, самую красивую девочку из класса, которого уже как бы и нет. Перелистывая еще одну страницу из книги моего житья-бытья.

Знать бы, какой будет «прода»…