Выборы в III Государственную думу состоялись в сентябре–октябре 1907 г. От предыдущей избирательной кампании их отделяло всего пять месяцев, но ситуация изменилась очень сильно. Один из лидеров правого движения И.Ф. Кошко вспоминал о третьей думской кампании следующее: «Мне пришлось провести в Пензе выборы в III Государственную Думу. Губерния так много выстрадала от революционных беспорядков, принявших в конце концов характер открытого разбоя, от которого одинаково страдали все мирные люди, что заранее можно было быть уверенным, что будет избрано спокойное представительство. Крестьянские выборщики, куда по разъяснению Сената был закрыт доступ мнимым крестьянам, тоже не внушали особых опасений. Сюда должны были попасть наиболее влиятельные люди. Так оно и случилось: попали, главным образом, волостные старшины и некоторые деревенские ходатаи… Выборы по секциям крупных землевладельцев прошли совершенно спокойно и дали контингент уездных выборщиков вполне уравновешенный… Возбуждала опасения секция мелких владельцев и духовенства, среди которого было значительное количество политиканствующего элемента. Хотя архиерей в выборы и не вмешивался, но предшествовавшая справедливая и довольно суровая расправа с батюшками красного направления, когда это направление было установлено, образумило большинство духовенства, потерявшего охоту позировать в качестве народных трибунов. Выборы и по этой секции дали вполне благоприятные результаты… Лишь в городах, и то покрупнее, как Пенза и Саранск, прошли в выборщики частью кадеты, но не были все-таки в большинстве»[145].

На III Совете партии социалистов-революционеров в июле 1907 г. ситуация характеризовалась так: «1) сравнительное укрепление позиций самодержавия, вследствие поворота в сторону реакции тех общественных элементов, которых отпугнула развернувшаяся широта социального содержания революции; 2) усталость, разочарование и разброд в значительной части интеллигенции, как наиболее подвижной, восприимчивой, но и наиболее нервно-впечатлительной части общества; 3) скованность революционной энергии трудовых масс, всякое открытое выступление которых беспощадно подавляется неслыханными репрессиями и 4) как результат этой скованности, при одновременном обострении недовольства, распыление борьбы и ее вырождение в бесплодных индивидуальных эксцессах»[146].

Тем не менее даже после издания нового избирательного закона результаты выборов не стали абсолютно предсказуемыми. Как писал В.И. Гурко, в основание нового избирательного законодательства не был положен какой-либо принцип: ни национальный, ни классовый, ни сословный. Губернское избирательное собрание было как раз смешением национальных, классовых и сословных групп, чье представительство находилось в слабой зависимости от их пропорционального веса в обществе. В этом случае господство того или иного направления опять же зависело от случайных обстоятельств. Правительство стремилось поставить мало предсказуемый процесс выборов под свой контроль. Прежде всего оно пыталось оказывать посильное влияние на состав избирательных собраний.

III Дума была созвана 1 ноября 1907 г. Число депутатов в ней, по сравнению с I и II Думами, было сокращено с 524 до 448. Крайне правые имели в Думе 50 мест, националисты – 26, умеренные – 70, октябристы и примыкавшие к ним – 154, кадеты – 56, польское коло – 18, прогрессисты – 23, трудовики – 13, мусульманская группа – 8 и социал-демократы – 20. Председателем III Государственной думы до марта 1910 г. был Н.A. Хомяков, октябрист, сын известного славянофила А.С. Хомякова. Н.А. Хомяков возглавлял объединение правых группировок в Думе. Его сменил лидер партии октябристов А.И. Гучков. В марте 1911 г. Думу возглавил также октябрист М.Р. Родзянко, который не только проработал до конца III Думы, но и возглавлял до 1917 г. IV Государственную думу. В целом III Дума стала первой, проработавшей весь положенный ей пятилетний срок.

16 ноября 1907 г. П.А. Столыпин выступил в III Государственной думе с правительственной декларацией, где он обозначил вектор движения своего правительства на ближайшее время: «Правительство надеется обеспечить спокойствие страны, что даст возможность все силы законодательных собраний и правительства обратить к внутреннему ее устроению. Устроение это требует крупных преобразований, но все улучшения в местных распорядках в суде и администрации останутся поверхностными, не проникнут вглубь, пока не будет достигнуто поднятие благосостояния основного земледельческого класса государства. Поставив на ноги, дав возможность достигнуть хозяйственной самостоятельности многомиллионному сельскому населению, законодательное учреждение заложит то основание, на котором прочно будет воздвигнуто преобразованное русское государственное здание. Поэтому коренною мыслью теперешнего правительства, руководящею его идеей был всегда вопрос землеустройства. Не беспорядочная раздача земель, не успокоение бунта подачками – бунт погашается силою, а признание неприкосновенности частной собственности и, как последствие, отсюда вытекающее, создание мелкой личной земельной собственности, реальное право выхода из общины и разрешение вопросов улучшенного землепользования – вот задачи, осуществление которых правительство считало и считает вопросами бытия русской державы»[147].

После этого начались прения. На первых порах все шло тихо и довольно мирно: лидер кадетов П.Н. Милюков, говоривший первым, хотя и старался «насолить» правительству и правым, но это ему, по обыкновению, не удавалось, и он снова сбивался на мелочи, опять перелистывал и перечитывал какие-то документы вроде постановлений дворянских съездов и организаций и, забывая главное – правительственную декларацию, моментами нагонял изрядную скуку. После него последовали не менее скучные ораторы. Наконец на трибуну поднялся депутат от партии кадетов Ф.И. Родичев. Он начал с повторений доводов П.Н. Милюкова, перешел на гражданские мотивы о патриотизме, национализме и закончил защитой польских интересов. Слова оратора: «Мы, любящие свое отечество… мы, защищающие порядок», – вызывали смех на скамьях крайних правых, и оттуда в ответ часто слышались напоминания о Выборгском воззвании. Выкрики с мест, не прекращавшиеся несмотря на неоднократные замечания председателя, видимо, еще сильнее взвинчивали Ф.И. Родичева; он становился все более и более резким, терял самообладание, злоупотреблял жестикуляцией – и, не находя подходящих выражений, выбрасывал неудачные афоризмы[148].

Когда Ф.И. Родичев, вспоминая выражение В.М. Пуришкевича о «муравьевском воротнике», сказал, что потомки его назовут это «столыпинским галстуком», зал в одно мгновение преобразился. Казалось, что по скамьям прошел электрический ток. Депутаты бежали со своих мест, кричали, стучали пюпитрами; возгласы и выражения негодования сливались в невероятный шум, за которым почти не слышно было ни отдельных голосов, ни звонка председателя III Думы октябриста Н.А. Хомякова (виден был только его качавшийся колокольчик). Полукруг перед трибуной мгновенно наполнился депутатами, а сидевшие позади оказались в первых рядах. Раздавались возгласы: «Долой, вон, долой!», «Не расстались со своим Выборгом! Выгнать его, немедленно вон!», «Нечестно, подло! Вы оскорбили представителя государя», «Мерзко, недостойно члена Думы, недостойно высокого собрания». Крики неслись со всех сторон. Октябристы, умеренные, правые – все столпились около трибуны, к которой тянулись десятки рук, и казалось, что зарвавшегося, забывшегося Ф.И. Родичева моментально силою стащат с трибуны. Несколько человек уже стояло за пюпитрами секретарей, а В.М. Пуришкевич порывался бросить в Ф.И. Родичева стаканом. Н.А. Хомяков, увидев, до какой степени разгорелись страсти, покинул трибуну и прервал заседание. За председателем удалились и остальные члены президиума.

Взволнованный, бледный П.А. Столыпин при первых же криках встал со своего места и, окруженный министрами, вышел из зала почти одновременно с Н.А. Хомяковым. За председателем Совета министров тотчас же поспешило несколько депутатов. Ф.И. Родичев все еще стоял на трибуне, краснел, бледнел, пробовал что-то говорить и затем будто замер, видя, что его выходкой возмущена почти вся Дума, за исключением, может быть, небольшой группы лиц. Наконец сквозь ряды депутатов к кафедре протиснулся высокий старик, кадет М.Н. Покровский, и прикрыл руками Ф.И. Родичева, который при несмолкавших криках: «Вон», «Долой», – спустился к своему месту и затем, окруженный кадетами, вышел в Екатерининский зал. Едва трибуна освободилась, на нее вбежал П.Н. Крупенский, постучал кулаком и стал переругиваться с левыми. В.В. Шульгин постарался увести не в меру разгорячившегося депутата[149].

Раздались возгласы: «По фракциям, по фракциям!» – и депутаты с шумом покинули зал. Крестьяне-депутаты больше всех других были взволнованы и удручены скандальной выходкой и сыпали по адресу кадетов весьма нелестными замечаниями: «Два года не дают работать… Оставались бы себе в Выборге, коли не отучились ругаться», «С первых шагов снова делают скандалы». Сами кадеты только разводили руками и почти не находили оправданий для непонятного выступления своего однопартийца. «Он не обобщал, а говорил лишь о потомках В.М. Пуришкевича», – только и могли сказать кадеты, видимо крайне недовольные скандальным инцидентом. Во время перерыва правые, умеренные и октябристы в своих фракционных заседаниях пришли к одинаковому решению – применить высшую меру наказания и исключить Ф.И. Родичева на 15 заседаний. Н.А. Хомяков, не желая допустить никаких прений, предвосхитил это, и Дума громадным большинством против 96 голосов левых, поляков и кадетов исключила Ф.И. Родичева на 15 заседаний. Н.А. Хомяков перед этим решением напомнил, что в руках депутатов священный сосуд, неприкосновенность которого каждый должен хранить, как самого себя. Ф.И. Родичев в большом смущении произнес свои извинения и просил верить в их искренность. Дума под конец устроила бурные овации П.А. Столыпину, оставшемуся на своем месте до конца заседания.

Во время перерыва стало известно, что П.А. Столыпин, взволнованный неожиданным оскорблением, вызвал Ф.И. Родичева на дуэль. В комнату председателя Думы Н.А. Хомякова явились государственный контролер П.А. Харитонов и министр народного просвещения П.М. Кауфман и просили передать об этом Ф.И. Родичеву, который не заставил себя ждать. Извинение происходило в присутствии министров, Н.А. Хомякова и саратовского депутата П.Н. Львова. Ф.И. Родичев признавался, что он совершенно не имел в виду оскорбить главу кабинета, что он искренне раскаивается в своих выражениях, которые не так были поняты, и просит его извинить. «Я вас прощаю», – сказал П.А. Столыпин, и объяснение было закончено. П.А. Столыпин был при этом крайне взволнован, а Ф.И. Родичев казался совершенно подавленным. Известие о том, что председатель Совета министров принял извинение, быстро облетело залы и внесло успокоение. Тем не менее выражение «столыпинский галстук» сохранилось и стало «крылатым».

Обсуждение Указа 9 ноября 1906 г. началось в Думе 23 октября 1908 г., то есть спустя два года после того, как он вошел в жизнь. Правительство намеренно не спешило с этим, казалось, самым спешным и главным для них вопросом: они хотели, чтобы указ успел пустить глубокие корни, стать необратимым. В общей сложности обсуждение его шло более полугода. Выступило полтысячи ораторов, не считая прений в Аграрной комиссии, предшествовавших пленарным заседаниям. Уже сам этот факт, а также ожесточенность, с которой шли думские дебаты, свидетельствуют о том, что все классы и партии русского общества отчетливо понимали: новый правительственный аграрный курс имеет жизненно важное значение для исторических судеб страны и, следовательно, для них самих[150]. В основе реформы лежало намерение дать крестьянскому вопросу либеральное решение.

Докладчиком Аграрной комиссии стал октябрист С.И. Шидловский. «Во всяком случае могу с уверенностью сказать, – писал он много лет спустя, – что ближе меня едва ли кто-нибудь из членов Думы стоял к Указу 9 ноября, так как мне же пришлось проводить его и через Земельную комиссию, и через Государственную Думу, не считая всех предварительных переговоров с Государственным Советом, правительством и проч.»[151]. С первых же слов он был вынужден признать, что еще совсем недавно идея конфискации помещичьей земли находилась в плоскости практического решения, а в настоящий момент продолжает оставаться заветной крестьянской мечтой. Отвергая такой подход в принципе, докладчик противопоставил ему идею личной крестьянской собственности на землю. Только такая собственность выведет крестьянина из нужды, сделает из него свободную личность. «Если кто действительно желает обращения нашего государства в правовое, – утверждал он, – тот не может высказаться против личной собственности на землю». Перейдя к вопросу о малоземелье, С.И. Шидловский использовал следующие аргументы: ограниченностью территории и экстенсивным, рассчитанным на большую площадь, характером крестьянского хозяйства. Отсутствие подлинной хозяйственной культуры создавало у крестьян «веру в пространство». Эта «вера в пространство в нашем народе, – вынужден был признать он, – еще очень сильна… крестьянство в пространство верит как в единственного целителя всех недугов… поэтому уничтожение этой веры в спасительное пространство должно быть приветствовано». Не надо захватывать помещичью землю, убеждал крестьян С.И. Шидловский, «вступать из-за ее захвата в кровопролитную войну было бы верхом безрассудности… Среди крестьян популярна мысль об экспроприации частновладельческих земель без выкупа. Помимо других соображений, захват чужого имущества неминуемо оттолкнет от крестьянского хозяйства всякого рода капиталы и уничтожит в корне все виды кредита, а это для них гибель»[152].

Далее С.И. Шидловский говорил, что закон не стремится к чему-то совершенно чуждому для народа и противоречащему естественному развитию. Наоборот, давно уже установлено, что у крестьян сильно стремление к институту частной собственности (чего и кадеты не оспаривали). Таким образом, правительство своим законом выходит навстречу этой естественной тенденции. Делая это, оно в точности выполняет ту функцию, которая нормально всегда свойственна правительству и должна быть ему свойственна. Утверждение, что закон насильственным образом вводит частную собственность, говорил С.И. Шидловский, является искажением действительности. Если несколько человек хотят иметь собственность сообща, закон им нисколько в этом не мешает, только такая совместная собственность должна быть основана на добровольно заключенном договоре, а не на уставе мира, поскольку сельская община, конечно, ни в коем случае не может рассматриваться как добровольное объединение: ведь общеизвестно, что сельская община представляет собой обязательное объединение, стоящее под защитой старых законов. Именно такая природа сельской общины делает неизбежным известное вмешательство законодательной власти в ее устранение. Другой представитель большинства, А.З. Танцов, с особым ударением на это указывал: «Говорят: предоставьте общину самой себе, пусть она живет или умирает по своим собственным внутренним законам. Всякое вмешательство законодательной власти признается насилием (А.И. Шингарев с места: правильно!). Можно подумать, что община в том виде, как она существует, есть порождение свободно развивавшейся народно-хозяйственной жизни, что она ничем не обязана внешнему принудительному закону, так как только в таком случае позволительно было бы думать, что она может исчезнуть так же свободно и безболезненно, как она возникла. Но в действительности это не так. Всем известно, что государственная власть, желая сохранить патриархальное учреждение общины ради своих целей и, главным образом, ради своих целей фискальных, обратила ее в принудительный союз»[153].

П.А. Столыпин выступил в Думе по Указу 9 ноября 1906 г. не в начале обсуждения, как можно было ожидать, а только 5 декабря 1908 г., когда уже шло постатейное обсуждение, по статье, отдававшей укрепленный участок в личную собственность домохозяина. В своей речи он сказал, что считает «необходимым дать… объяснение по отдельной статье, по частному вопросу, после того, как громадное большинство Государственной Думы высказалось за проект в его целом», так как придает этому вопросу «коренное значение». П.А. Столыпин полагал, что «нельзя, с одной стороны, исповедовать, что люди созрели для того, чтобы свободно, без опеки располагать своими духовными силами, чтобы прилагать свободно свой труд к земле так, как они считают это лучшим, а с другой стороны, признавать, что эти самые люди недостаточно надежны для того, чтобы без гнета сочленов своей семьи распоряжаться своим имуществом. Противоречие это станет еще более ясным, если мы дадим себе отчет в том, как понимает правительство термин "личная собственность" и что понимают противники законопроекта под понятием "собственности семейной". Личный собственник, по смыслу закона, властен распоряжаться своей землей, властен закрепить за собой свою землю, властен требовать отвода отдельных участков ее к одному месту; он может прикупить себе земли, может заложить ее в Крестьянском банке, может, наконец, продать ее… Но что такое семейная собственность? Что такое она в понятиях тех лиц, которые ее защищают, и для чего она необходима? Ею, во-первых, создаются известные ограничения, и ограничения эти относятся не к земле, а к ее собственнику. Ограничения эти весьма серьезны: владелец земли, по предложению сторонников семейной собственности, не может, без согласия членов семьи, без согласия детей домохозяина ни продавать своего участка, ни заложить его, ни даже, кажется, закрепить его за собой, ни отвести надел к одному месту: он стеснен во всех своих действиях»[154].

Далее П.А. Столыпин добавил: «Многих смущает, что против принципа личной собственности раздаются нападки и слева, и справа, но левые в данном случае идут против принципов разумной и настоящей свободы… сторонники семейной собственности и справа, и слева, по мне, глубоко ошибаются. Нельзя, господа, идти в бой, надевши на всех воинов броню или заговорив всех их от поранений. Нельзя, господа, составлять закон, исключительно имея в виду слабых и немощных. Нет, в мировой борьбе, в соревновании народов почетное место могут занять только те из них, которые достигнут полного напряжения своей материальной и нравственной мощи»[155].

Правое крыло III Государственной думы насчитывало 140 депутатов[156]. Первоначально образовалась единая группа правых депутатов. Однако уже 2 ноября 1907 г. «Союз русского народа» и «Русский окраинный союз» выразили желание порвать с умеренным крылом, поскольку считали его близким к октябристам. Наиболее ярко отношение крайне правых к партии «Союз 17 октября» выразил журнал «Русский вестник», назвавший октябристов партией «политических скопцов и нулей». Вскоре разногласия достигли крайней остроты, и граф В.А. Бобринский даже предложил крайне правым выйти из группы ввиду их политической нетерпимости. Одновременно П.Н. Балашов, В.А. Бобринский и П.Н. Крупенский начали создавать свою фракцию. В середине ноября 1907 г. группа фактически раскололась на две фракции: крайне правых (49–53 депутата) и умеренно-правых (89–95 депутатов). При этом трудно сделать однозначный вывод, что крайне правые – это черносотенцы, а умеренно правые – члены Совета объединенного дворянства и националисты. Так, князь В.М. Волконский, будучи членом Главного совета «Союза русского народа», входил в состав умеренно-правой фракции. Напротив, активный член Совета объединенного дворянства курский помещик Г.А. Шечков был в составе фракции крайне правых. Однако умеренно-правые все же были гораздо слабее связаны с черносотенными союзами, чем крайне правые[157]. В 1908 г. из умеренно-правой фракции выделилась группа националистов во главе с князем А.П. Урусовым (18 депутатов), но в следующем 1909 г. ее депутаты вновь влились в умеренно-правую фракцию. Таким образом, к 1910 г., когда в окончательном виде появился утвержденный Государственной думой и Государственным советом Закон о выделе из общины 14 июня 1910 г., правое крыло российского парламента состояло из двух фракций: фракции правых (председатель – А.С. Вязигин) и русской национальной фракции (председатель – П.Н. Балашов), состоявшей из умеренно-правых и националистов.

Достаточно сложным в III Думе было отношение правых к реформам П.А. Столыпина. Необходимо отметить, что еще до созыва III Государственной думы правые периодические издания одними из первых откликнулись на появление Указа 9 ноября 1906 г. «Об изменении и дополнении некоторых постановлений, касающихся крестьянского землевладения». Так, на страницах внепартийного правого «Нового времени» автор под псевдонимом «Жень-Шень» отмечал, что проводимая правительством аграрная политика «в скором времени уменьшит постепенные предложения продаж частновладельческих земель, сильно поднимет цены на землю вообще… и создаст в среде самого крестьянского населения резкую разделенность его на две половины: земельно хорошо обеспеченную и почти безземельную»[158].

Другими словами, выражалось опасение, что реформа резко усилит социальный раскол в крестьянской среде. Отсюда в указанной статье выдвигался ряд требований об изменении некоторых положений указа. Речь в данном случае шла прежде всего о праве личной собственности домохозяина на весь семейный надел, введенном, как известно, Указом 9 ноября 1906 г. взамен традиционной для России семейной собственности. «Конечно, – отмечало это издание, – если домохозяин – отец, и члены двора, дети его, то справедливо, что такой домохозяин получает полное право единолично продавать надельную землю». Однако как быть, если в состав одного двора входят дяди с племянниками, родные или двоюродные братья? Исходя из этого, автор предлагал внести изменение в ст. 1 Отд. 1-го Указа 9 ноября 1906 г. в том смысле, что домохозяин двора, члены которого не состояли между собою в родстве по прямой нисходящей линии, владеющий землей на общинном праве, мог бы во всякое время требовать укрепления в общую собственность двора (а не в личную собственность за собой) причитающейся ему части из означенной земли[159]. В другом номере этого же издания обращалось внимание на то, что столыпинская аграрная политика, как и более радикальные проекты, не исключала принудительного отчуждения частного землевладения: «Но самое начало принудительного отчуждения частной земельной собственности для разрешения аграрного вопроса допускается почти всеми»[160].

Тем не менее правые, которые никак не могли симпатизировать законопроекту, не хотели занять четкую позицию против него. Если бы они это сделали, то они оказались бы на деле союзниками левых сил и вдобавок к этому еще и выступили бы против правительства, а правительство в данном случае имело полную поддержку царя. Поэтому эти сторонники абсолютной монархии и враги конституционализма оказались бы в парламенте в оппозиции царской воле. Сразу после того, как законопроект внесен был в повестку дня, правая фракция поручила митрополиту Митрофану сделать заявление от имени всей группы, которое являлось не столько поддержкой законопроекта, сколько отказом от сопротивления ему. Повздыхав над тем, что когда-то община была удобна для людей, «являющихся в качестве учителей и руководителей народа», то есть для сельских батюшек, в том отношении, что давала «им возможность в более широком маcштабе развить свое просветительное влияние на народ, так как при ней можно влиять сразу на целые массы», епископ вынужден был констатировать, что теперь это «моральное преимущество общины» исчезло. «Надо признать, что сила этого аргумента в пользу общины потеряла значительную долю своей убедительности». А раз так, то да здравствует «индивидуальность личности», создаваемой на базе частной собственности на землю. Крестьянин, пояснял Митрофан, полюбив свое, «научится ценить и чужое. Сводя к единству все сказанное, – заключал он, – фракция правых приходит к тому выводу, что закон 9 ноября в высшей степени благодетелен для русского народа и поэтому нужно желать всяческого его применения». Конечно, появятся в результате этого применения и безземельные. Но, «во-первых, ничто ведь не мешает им найти новое применение своего труда, а во-вторых, если бы им и пришлось временно потерпеть», то «пусть лучше из 10 человек 8–9 будут сыты, чем голодны все»[161].

Тот факт, что заявление это поручено было сделать не нормальному представителю фракции, а самому высокому духовному лицу, входившему в состав их группировки, как будто указывает на желание партии подчеркнуть формальный характер этого заявления и тот факт, что в данном случае речь шла не столько о провозглашении принципиальной ее позиции, сколько о проявлении уважения к царской воле, которым и вызвана была их чисто тактическая позиция. Во всяком случае подлинные настроения правой фракции нашли себе выражение в этом заявлении гораздо в меньшей мере, чем в том громком одобрении, которое правые неоднократно высказывали ораторам левой фракции – явление более или менее беспрецедентное в Думе вообще; а также в отдельных речах представителей крайне правых групп[162].

Однако уже на втором заседании подкомиссии Земельной комиссии 8 декабря 1907 г. лидер умеренно-правой фракции, депутат от Подольской губернии П.Н. Балашов, выражая сочувствие значительной части землевладельцев Западного края идее личной подворной собственности на землю, отметил, что «община подлежит уничтожению, как низкая форма землевладения»[163]. Другой член земельной комиссии, депутат крайне правой фракции, также являвшийся землевладельцем Западного края (Киевская губерния) граф А.А. Бобринский, вторя своему коллеге, заявил, что «земля принадлежит не обществу, а тем, кто ее обрабатывает. Для успешного ведения хозяйства распоряжаться землей должен единолично хозяин – собственник – глава семьи». Приведенные высказывания свидетельствуют, что сама идея замены общинного землевладения личной подворной собственностью нашла поддержку среди части правых депутатов-помещиков западных губерний.

Самой выразительной была речь Н.Е. Маркова (Маркова-2-го), как всегда, грубо откровенная, а потому и наиболее ценная. С презрением отвергнув кадетский тезис о том, что право выше силы, Н.Е. Марков без обиняков заявил: «Я думаю, что сила… выше писаного права». Это был исходный тезис. «Я нисколько не опасаюсь того, – говорил он далее, – что часть крестьян при этом неизбежно обезземелеет; да, несомненно, обезземелеет, и опять-таки в этом я не вижу ни малейшего зла. Обезземелеют слабые, негодные. И скатертью им дорога, пусть уходят, а те, кто из них сильнее, те пусть остаются. Говорят о кулаках. Что такое кулак? Это хороший деревенский хозяин, который действительно каждую копейку бережет и умеет извлекать из своего состояния больше, чем это делают растопыри, люди, которые растопыривают руки и землю теряют». Пролетариат необходим и для промышленности, и для сельского хозяйства. Говорят, безземельным нечего будет делать. Как нечего делать? Пусть едут в пустыни (голос слева: «Сам отправляйся туда»)… Кто бедствует и не желает трудиться, тем место не на свободе, а в тюрьме, или они должны быть вовсе исторгнуты из государства, это – пропойцы или лодыри»[164].

Единственным, кто выступил с открытой критикой аграрной программы правительства в ходе открытых дебатов, был помещик И.И. Балаклеев (депутат от Подольской губернии). Он не поддержал ставку П.А. Столыпина на «сильных» и считал, что необходимо придерживаться традиционной морали и поддерживать «слабых». И.И. Балаклеев говорил: «Государственная Дума явно стала на путь не развития и дополнения, а на путь уничтожения существующих узаконений о крестьянах… Существующий закон… стоит на точке зрения неприкосновенности собственности вообще, а не только частной. Государственная Дума, изменивши в среде крестьянских обществ самый субъект собственности, заменивши собственника-общество собственником единоличным, Государственная Дума явно стала на путь нарушения неприкосновенности собственности, ибо… было доказано и справа и слева, что надельная земля была дана не отдельным лицам, а была дана обществам и семействам»[165].

Речь эта показывала, что правая фракция (или по крайней мере какая-то ее часть) все еще не принимала отказа от законодательства 1890-х гг. и от сенатской практики, направленной к укреплению навсегда в качестве нормального постоянного положения того переходного состояния, которое создано было освободительными законами 1861 г. и что она считала нежелательным переход крестьянства от аграрного коллективизма к частной собственности. Речь эта отражала не только личное мнение И.И. Бакалеева, а в точности передавала преобладавший в рядах правых подход; доказательством может послужить то обстоятельство, что по окончании дискуссий в связи с третьим чтением законопроекта правая фракция предложила переходную формулу, в которой подчеркивалось, что новый закон соответствует принципам, сформулированным в Манифесте от 23 февраля 1903 г.: очевидно, это должно было обеспечить в будущем возможность ограничительного толкования закона (в свое время Манифестом от 26 февраля 1903 г. была парализована работа, которую проводили С.Ю. Витте со своим Особым Совещанием по аграрному вопросу).

Отказавшись от противодействия принятию законопроекта, правые в III Государственной думе предприняли ряд попыток скорректировать отдельные его положения. Однако если поправки, внесенные крайне правыми, были направлены на сглаживание неблагоприятных последствий ломки общинного землевладения, то умеренно-правые, напротив, внесли ряд изменений, имеющих целью ускорить переход земледельческого населения к частному подворно-хуторскому землевладению. Такая позиция умеренной части правого крыла Думы определялась большой степенью влияния на него партии националистов, представлявшей интересы землевладельцев Западного края. Здесь, безусловно, сказалось и то, что после министерского кризиса (январь–февраль 1909 г.) П.А. Столыпин пошел на деловые контакты с умеренно-правыми, и прежде всего с националистами, приглашая их на роль правительственной партии, чем также обеспечил их лояльность к своему аграрному курсу.

В то же время начиная с 1909 г. в правой прессе развернулась кампания достаточно острой критики политики правительства П.А. Столыпина. Не последнюю роль при этом играл и национальный вопрос. Так, газета «Русская правда» в марте 1910 г. опубликовала на своих страницах острую критическую заметку по поводу циркуляра министра внутренних дел, то есть П.А. Столыпина, от 22 мая 1907 г.[166], «коим он гофмейстер, действительный статский советник… присвоил себе законодательную власть, принадлежащую токмо его императорскому величеству, и, отдав незаконные приказания губернаторам, дал евреям права, им по действующему законодательству не принадлежащие»[167]. Этим самым П.А. Столыпин, резюмирует газета, «отдал на съедение этим жидам Россию». В подобных же тонах оценивала правая печать и аграрную политику правительства. Крайне правая газета «Русское знамя» обращала внимание своих читателей, что «продажная стоимость надельной земли падает… земских начальников г. Столыпин усиленно принуждает обезземеливать крестьянство». Как следствие этого, отмечалось далее: «В Орловской губернии жиды поселились большими гнездами» или «вся эта жидовская масса через подставных лиц накинулась на покупку земли». И вот, как результат, по мнению черносотенного печатного органа, из 1 750 000 домохозяев, выделивших землю в личную собственность, почти половина обращена в нищих. «А в будущем, – отмечал ярославский помещик Я.А. Ушаков, – задолженность банку (Крестьянскому поземельному банку – Прим. авт.) станет хроническим явлением, и крестьянские надельные земли перейдут на вторых торгах представителям денежной силы… Явятся и благодетели, которые сумеют, как в Галиции, сделаться собственниками и обратить нашего православного крестьянина в быдло». Сыграла свою роль и позиция, занятая польскими депутатами во время обсуждения законопроекта «Об изменении и дополнении некоторых постановлений, касающихся крестьянского землевладения». В течение марта–апреля 1910 г. в правой печати прокатилась целая волна критики в адрес группы депутатов Думы от Царства Польского – Польского коло. Известно, что его депутаты практически не принимали деятельного участия в обсуждении столыпинского аграрного законопроекта. Единственным, пожалуй, исключением была поправка члена Государственной думы В.Ф. Грабского, который во время второго постатейного чтения внес предложение распространить действие V отдела законопроекта «О переходе целых обществ к отрубному владению» на десять губерний Царства Польского[168]. Поправка была отклонена, а Дума отреагировала на нее лишь предложением представителя крайне правых, члена «Союза русского народа» Ф.Ф. Тимошкина написать вместо слов «Царства Польского» слова «Привисленского края»[169]. Однако при голосовании голоса данной группы (11 человек) сыграли довольно существенную роль в прохождении законопроекта через нижнюю палату парламента. «Быть может, самым ядовитым возражением оппозиции Государственного Совета против думского земельного проекта, – отмечала наиболее крайне правая газета „Земщина“, – было замечание графа Ю.А. Олсуфьева, что проект этот обязан своим торжеством не русским, а польским голосам». «Русское знамя» обращало внимание своих читателей на то, что «с особенным удовольствием приветствовали уничтожение русской общины поляки»[170]. «Не в состоянии, будучи отмежеваться от России, – говорилось далее, – поляки стремятся хотя бы вообще ослабить ее и потому в обоих законосоставительных органах (Государственная дума и Государственный совет – Прим. авт.) энергично поддерживали разрушение русского общинного устройства»[171]. Обращалось также внимание и на то, что в самом правительстве значительную роль в создании аграрного законопроекта сыграли поляки Пестржецкий и Бжесский. «Можно ли удивляться, – задавалась вопросом „Земщина“, – что вся законодательная работа по преобразованию крестьянского землевладения отразила на себе черты чисто польского духа и польских общественно-государственных идеалов»[172].

Главная фракция III Думы, октябристы, одобрила избирательный закон от 3 июня 1907 г., позволивший им провести в Думу на 112 депутатов больше, чем раньше. Правые кадеты П.Б. Струве, В.А. Маклаков, С.А. Котляревский и М.В. Челноков также призывали встать на путь «последовательных компромиссов с исторически сложившейся властью», настаивали на разрыве с леворадикальной оппозицией. По словам А.И. Гучкова, «Союз 17 октября» заключил с П.А. Столыпиным «торжественный договор о взаимной лояльности», который включал обоюдное обязательство провести через III Государственную думу широкую программу реформ, направленных на дальнейшее развитие начал конституционного строя. В обмен на демократизацию России октябристы согласились поддержать аграрные преобразования П.А. Столыпина (в том числе и Указ от 9 ноября 1906 г.).

Следуя этому курсу, 16 ноября 1907 г. П.А. Столыпин выступил в Государственной думе со своей политической декларацией. Излагая программу расширения и переустройства местного самоуправления, развития просвещения, обеспечения неприкосновенности личности, он ставил в зависимость проведение в жизнь этой программы от принятия Думой его аграрной реформы[173]. П.А. Столыпин ратовал за превращение России в «государство правовое», но под эгидой самодержавия, которое якобы и призвано создать такую «обновленную» Россию. Для предотвращения «повторения событий 1905 г.» он предлагал расширить полномочия губернаторов на местах, уездных предводителей дворянств заменить уездными начальниками, назначаемыми Министерством внутренних дел из дворян. П.А. Столыпин также выступал за коренную реорганизацию местной администрации, усиление полиции путем расширения ее штатов, за увеличение жалований чиновникам.

К открытию III Государственной думы партия «Союз 17 октября» не имела сколько-нибудь серьезно проработанной аграрной программы. Анализ прений по аграрному вопросу в ходе двух общероссийских съездов свидетельствует о наличии серьезных противоречий внутри партии по таким важным вопросам, как, в частности, возможность отчуждения части помещичьего землевладения в пользу малоземельного крестьянства. Признание общины институтом гражданского права говорило о возможности проявления несогласия части октябристских депутатов с рядом положений столыпинского аграрного законодательства, предусматривавших насильственное разрушение общины. Наличие в октябристской аграрной программе пунктов, предполагавших интенсивный путь развития сельского хозяйства, в значительной степени сближало их с частью правого крыла Государственной думы, что выразилось в блокировании ряда вопросов при обсуждении столыпинского аграрного законодательства с умеренно-правыми депутатами.

Учитывая незавершенность формирования аграрной части программы, а также тот факт, что столыпинское правительство рассматривало октябристов в качестве фундамента третьеиюньской политической системы, после выхода в свет Указа 9 ноября 1906 г. центральный комитет «Союза 17 октября» счел благоразумным заявить, что «теперь из общей программы Союза отдел по аграрному вопросу можно совсем упразднить: все пожелания по этой части уже разрешены правительством в последних законах»[174]. Однако уже на предварительной стадии обсуждения аграрного проекта (26 марта – 1 апреля 1908 г.) со стороны отдельных октябристских депутатов поступил ряд предложений в значительной степени корректирующих прежде всего темп осуществления аграрных преобразований. Не менее активно проявили себя октябристы при прохождении законопроекта через постатейное чтение. Из внесенных между первым и вторым чтением 42 поправок октябристами было внесено 14. При этом следует учитывать, что из остальных 28 – 18 было внесено Министром внутренних дел. На остальные фракции, следовательно, пришлось лишь 10 поправок.

Наиболее резкой критике подверг законопроект октябрист князь Н.С. Волконский (Волконский-1-ый), указывая на то, что постановления законопроекта относительно определения размеров земельного участка, предоставляемого крестьянину при уходе из общины, являются ухудшением по сравнению со ст. 36 освободительного закона 1861 г. Дело было в том, что законопроект предусматривал следующее: в тех общинах, где на основании Закона от 8 июня 1893 г. произошел передел, размеры участка, который получал при уходе из общины отдельный крестьянин, должен зависеть от числа отдельных наделов, принадлежавших к его двору в момент его ухода, в то время как в других общинах домохозяину отдавалась во владение вся земля, которая в момент ухода его из общины находится в его пользовании. Как известно, ст. 36 освободительного закона, наоборот, постановляла, что размеры такого участка должны соответствовать участию данного двора в приобретении общиной земли (то есть его участию в выкупе). В самом деле, очевидно, что ни с точки зрения принципов гражданского права, не принятых отдельными общинами, вследствие периодически проводимых переделов участков, ни степень фактического пользования (в отличие от участия в выкупе) не могли представлять собой неоспоримых с юридической точки зрения титулов на собственность. Князь Н.С. Волконский заметил: «Ведь ст. 12, бывшая ст. 36 Положения 1861 г., говорит: твое то, что ты оплатил. А мы говорим: твое то, что ты захватил»[175]. Эта фраза Н.С. Волконского была встречена полным молчанием со стороны собственной его партии, но вызвала, наоборот, бурное одобрение со скамей оппозиции, как левой, так и правой.

Кадеты отклонили законопроект, но конечно не из принципиальных соображений, или во всяком случае принципиальные соображения не были решающими. Их позиция вызвана была также соображениями тактическими, то есть их твердой решимостью при всех условиях оставаться в оппозиции. Критическая позиция кадетов сильно осложнялась тем, что они ни в коем случае не отбрасывали принципа частной собственности как такового. Представитель партии кадетов А.И. Шингарев отчетливо указал на то, что его принципиальная позиция по вопросу частной собственности ничем не отличается от позиции представителя большинства и официального уполномоченного Комиссии, октябриста С.И. Шидловского. Он подчеркивал, что отвергает лишь рекомендуемые думским большинством «методы проведения этого института в народную жизнь», что он не принимает намерения «механически, насильственно вводить в крестьянскую семью этот институт, к которому она до сих пор оставалась чужда», что он отвергает попытку разрушить понятие семейной собственности путем революционного законодательства. Кадеты сопротивлялись не только тем постановлениям закона, которые должны были ускорить распад сельской общины, но даже еще больше тем, в силу которых семейная собственность объявлялась частной собственностью домохозяев. А.И. Шингарев говорил, что Комиссия сочла недостаточным объявить упраздненными те сельские общины, в которых долгое время не происходило передела земли: «Комиссия… пошла еще дальше и в этой форме желает установить принцип личной собственности домохозяина, то есть такой принцип, который населению в этих районах совершенно чужд». И представитель большинства князь В.М. Волконский констатировал, «что ни против какого другого пункта настоящего закона не слышно столько возражений, сколько именно против этого». Но и те постановления, которые должны были служить ускорению процесса раздела сельской общины, с точки зрения кадетов были слишком радикальны и противоречили правосознанию народа. Как доказательство того, что постановления законопроекта, направленные против сельской общины, противоречат правосознанию народа по крайней мере в тех областях, где община сама еще не находится в состоянии распада, А.И. Шингарев ссылался на крестьянские письма, в которых крестьяне называли Указ от 9 ноября 1906 г. чужеземным игом и писали, что они теперь думают о восстановлении сельской общины, которую – так им кажется – они необдуманно и слишком поспешно ликвидировали под первым впечатлением опубликования указа[176].

Также партия кадетов по отношению к столыпинской аграрной политике большое внимание уделяла вопросу о составе землеустроительных комиссий. Свою позицию на этот счет кадетские идеологи выдвинули еще задолго до начала думских аграрных дебатов. Так, А.И. Чупров предложил в 1905 г. учредить земельные комиссии в составе пяти членов от крестьян и пяти членов от землевладельцев под председательством лица, назначенного земским собранием[177]. Принципиальное отличие позиции своей фракции от правых и октябристов в данном вопросе выразил член земельной комиссии А.Е. Березовский 1-й. «Так как закон о землеустройстве касается почти исключительно мелкого крестьянского землевладения, – отмечалось в его Особом по данному вопросу мнении, – то в состав комиссии должны быть введены в достаточном количестве крестьяне… для установления возможно более тесной связи между землеустроительными учреждениями и населением. В состав землеустроительных учреждений, – отмечалось далее, – не должны вводиться элементы, не имеющие непосредственного отношения к землеустройству». Активность фракции партии «Народной свободы» при обсуждении проекта «Положения о землеустройстве» была значительно выше, чем при обсуждении законопроекта «Об изменении и дополнении некоторых постановлений, касающихся крестьянского землевладения». Так, из 32 поправок, внесенных депутатами между первым и вторым постатейным чтением Положения, 9 были внесены фракцией кадетов. При этом, наряду с прогрессивной труппой, все поправки вносились не отдельными депутатами, а фракцией в целом. Подобное отношение кадетов к «Положению о землеустройстве» объяснялось в значительной степени теоретическими положениями воззрений кадетских идеологов на значение землеустроительной политики в решении крестьянского вопроса. Они считали, что «мелкая личная крестьянская собственность имеет преимущества перед общинным владением… только в форме более или менее округленного, сведенного если не в один, то в очень небольшое число участков, отрубного владения». Интересно отметить, что само «Положение о землеустройстве» характеризовалось как «идущее навстречу законным желаниям и интересам многочисленной части крестьянства»[178].

Интересно, что во время дискуссии кадеты обвиняли в революционности законодательства и в революционном радикализме правительство и партии большинства, которые всегда считали своей первейшей задачей борьбу с революцией. Это нетрудно объяснить тактическими соображениями кадетов. Ведь из этого должно было вытекать, что только они, стоящие между социалистическими и революционными партиями левой фракции и умеренно-правыми, собиравшимися насаждать в России либерализм и частную собственность при помощи революционных законов, и могли считаться представителями идеи права и правопорядка. А.И. Шингарев многократно призывал партии большинства к тому, чтобы они приняли «спокойное и медленное разрешение вопроса», не увлекались идеей личной собственности и принимали во внимание реальность жизни, а в первую очередь, народное сознание, – причем одобрение этого тезиса последовало не только слева, но и справа[179]. И это, конечно, не случайно. Упрекая правительство и особенно партии большинства в том, что они рвут с существующим правом и с традиционным правосознанием крестьянства слишком радикально и слишком внезапно, кадеты и даже социалисты полностью соглашались с представителями крайне правой фракции. А.И. Шингарев также предупреждал партии большинства не пренебрегать народным правосознанием, так как иначе проведение в жизнь закона вызовет в народе только ненависть, горечь и сопротивление.

Трудовая группа III Государственной думы претерпела значительные изменения своей позиции по аграрному вопросу и, в частности, по столыпинской аграрной реформе. Существенной причиной данного обстоятельства являлось значительное снижение численности Трудовой группы в III и IV Думе по сравнению с I и II: соответственно, 14 и 10 депутатов против 105 и 104. В.А. Мякотин назвал ее «одиноким протестующим голосом в общей массе членов Государственной Думы»[180]. Это, как известно, препятствовало возможности для трудовиков выступать с самостоятельными законодательными инициативами. Не меньшим, однако, по значению обстоятельством явилось и то, что непосредственно в составе фракции не оказалось теоретиков аграрного вопроса, а профессор Т.В. Локоть по своим взглядам сблизился с умеренными либералами (впоследствии он перешел на монархические и националистические позиции). Это проявилось как в составлении совместных «Особых мнений» и законопроектов, так и в наличии в них влияния кадетской аграрной программы[181]. Трудовики попытались расширить диапазон своего влияния, участвуя в создании и работе группы беспартийных крестьян, поддерживая связь с бывшими союзниками по оппозиционному лагерю – энесами, эсерами, социал-демократами и Всероссийским крестьянским союзом.

В 1907–1912 гг. трудовики не внесли никаких изменений по аграрному вопросу в свои программные документы, ограничившись критикой столыпинской аграрной реформы, которая сводилась к указанию на отсутствие в программе пунктов, выражающих минимум требований трудового крестьянства. Этот недостаток мешал группе при обсуждении Указа от 9 ноября 1906 г. и явился причиной трений между членами фракции при рассмотрении законопроектов по аграрному вопросу. Наиболее острые выступления трудовиков в III Думе были также связаны с Указом 9 ноября 1906 г. Трудовики утверждали, что «никогда, ни от одного крестьянина-пахаря они не слышали одобрений Указа от 9 ноября», более того – крестьяне «не могли поверить, что Государственная Дума способна утвердить закон, проливающий кровь на Руси»[182], и поэтому трудовики настаивали на его отмене. При этом фракция указывала на экономические, политические и социальные последствия введения Указа от 9 ноября 1906 г. По мнению трудовиков, наиболее опасными для государства являлись социальные последствия проводимых в деревне преобразований, так как создание огромной армии безработного и голодного пролетариата может положить начало внутрикрестьянской смуте. Так же как и энесы, трудовики считали, что острая земельная нужда приведет к противостоянию проживающих в городе крестьян и тех, кто занимается отхожим промыслом. Трудовая группа решительно выступала против превращения земли в предмет купли-продажи, так как это, по их убеждению, неизбежно привело бы к обезземеливанию крестьянства.

Таким образом, вопрос об утверждении Указа 9 ноября 1906 г. рассматривался фракцией не столько как агрикультурный, сколько как социальный, политический. Именно поэтому трудовики рассматривали происходящие в деревне преобразования как «беззаконие над крестьянством». Будучи сторонниками общины, трудовики утверждали, что она не представляет никаких препятствий развитию земледельческой культуры. Трудовая группа доказывала необходимость сохранения общины исходя из следующих посылок: община является прообразом кооперативных союзов; превращение земли в товар приведет к уничтожению мелкой земельной собственности; община защищает интересы малоимущих; устранение чересполосности возможно только при общинном строе; общность выпаса скота и водопоя, свобода прогона и проезда чересполосности существенно сокращают расходы отдельного крестьянина; отдаленность рынка и несовершенство путей сообщения делают весьма затруднительным, если не невозможным, любой хозяйственный расчет.

Самый веский аргумент против закона был выдвинут представителем «трудовиков» А.Е. Кропотовым. Он сказал, что новый закон путем отмены коллективной собственности, как в виде общины, так и в виде двора, лишает возможности обеспечения землей всех тех, кто накануне вступления в силу закона не смог или не в полной мере сумел предъявить свое «право на землю», причитающееся каждому члену общины или двора (это могло относиться, например, к находящимся в отлучке крестьянам, работающим в городе, или к тем, кто в отсутствие передела получил бы добавочные участки земли для будущих членов семьи). А.Е. Кропотов говорил: «Как местный обычай, так и законные требования и разъяснения Сената говорили о том, что каждый член общества имеет право требовать от общества наделения той землей, которая была дана этому обществу, и следовательно лишать их этого права – это то же самое, что отнять у помещиков землю»[183]. Дума проигнорировала эти слова. Представители правительства тоже. При этом бесспорно, что правительство должно было не обходить молчанием этот довод.

Община у нас всегда была надежной фискальной единицей, содержащей на последние гроши своих захребетников, заявил трудовик И.С. Томилов. «Кто эти захребетники? А захребетники у нас привилегированное сословие – дворянство, духовенство и правительство». В результате применения Указа 9 ноября 1906 г. «большинство земель перейдет в руки капиталистов и кулаков и за счет общины создадутся крестьянские помещики, появится новый вид деревенского пролетариата. Вследствие этого увеличится наплыв рабочих и безработных в городах, в связи с чем повысятся цены и ухудшится заработная плата рабочих. Увеличатся голодовки, смертность, разврат, разбои. Все это является результатом закона 9 ноября… Цель издания этого закона всем известна. Он издан для того, чтобы погасить революционное движение, посеять раздор и вражду среди крестьян, поссорить их между собой и тем отвлечь стремление отобрать у помещиков землю»[184].

Не сумев добиться отмены Указа 9 ноября 1906 г., Трудовая группа решила внести в него ряд изменений, направленных на сохранение за общиной монопольного права на выдел земли в частную собственность и на установление нормы выхода. Фракция стремилась максимально урезать права домохозяина, считая, что тем самым она защищает семейную собственность на землю. Так, И.Я. Сагателян говорил в земельной комиссии: «Частная собственность сокрушает известные патриархальные воззрения русского народа, поэтому следует сохранить земельную собственность в таком виде как безусловно русское национальное явление»[185]. В качестве альтернативы правительственному указу Трудовая группа внесла на рассмотрение земельной комиссии «Проект главных оснований наделения безземельных и малоземельных крестьян землей», одобренный на совместном заседании Трудовой фракции с группой беспартийных крестьян и поддержанный всеми левыми фракциями. Обращает внимание тот факт, что и трудовики, и группа беспартийных крестьян придавали большое значение деятельности местных земельных комитетов. Трудовики совместно с социал-демократами выступили с самыми резкими суждениями о деятельности Крестьянского банка и перенесли весь вопрос о его политике с думской трибуны на страницы оппозиционной печати. Фракция также добивалась запрещения продажи кабинетских земель Крестьянскому банку[186].

Настойчивость Трудовой группы по принятию законопроектов по аграрному вопросу привела к тому, что в марте 1908 г. они выдвинули законопроект «О ликвидации обязательных отношений крестьян Закавказского края к помещикам», обратив особое внимание на идею конфискации помещичьих земель и наделение ею крестьян. Трудовики также выступали в Думе за сохранение разнообразных форм поземельных отношений, требуя соблюдения постепенности при переходе к новым формам владения, боролись за ограничение права заклада земли и изменение податной системы. В Трудовой фракции не было единства по вопросу о создании отрубного и хуторского землевладения. Это объясняется тем, что члены Трудовой группы являлись представителями различных земледельческих регионов России: в Прибалтийских губерниях уже давно существовало право собственности земельного надела, а в центральных губерниях были сильны общинные традиции землепользования.

Трудовики выступили с критикой переселенческой политики правительства, определив при этом причины неудач: недостаточное количество заготовленных для населения участков; непригодность значительной части подготовленного жилья: отдаленность надельных участков от старожильческих селений (до 100 верст), вследствие чего – дороговизна доставки грузов; отсутствие дорог, строительство которых обходилось от 200 до 780 руб. за версту; неединовременная выдача ссуд, их незначительность; отсутствие больниц и частые вспышки различных эпидемий; отсутствие агрономической помощи; тяжелые условия переезда. Трудовиков поддержали социал-демократы. По всем этим вопросам трудовики совместно с депутатами других оппозиционных фракций предъявили депутатские запросы[187].

Таким образом, в III Государственной думе основная задача трудовиков заключалась в проведении борьбы против столыпинской аграрной реформы. Поиски теоретического обоснования несостоятельности столыпинской реформы были безрезультатны. Главную задачу трудовики видели в сохранении общины, которая, по их убеждению, не только не препятствовала прогрессу, но и являлась прообразом кооперативных хозяйств. Причем трудовики были убеждены, что процесс формирования фермерства будет длительным, а попытка революционного решения этого вопроса может иметь пагубные последствия не только в экономической сфере, но и в политической. Переселение крестьян на новые земли оценивалось фракцией как временная оттяжка решения вопроса о наделении землей безземельных и малоземельных крестьян. Трудовики пользовались поддержкой депутатов-крестьян различных думских фракций.

Социал-демократы были постоянными союзниками Трудовой группы по аграрному вопросу. Эта фракция III Государственной думы насчитывала в своих рядах 15 депутатов. Степень участия ее в обсуждении столыпинского аграрного законодательства определялась малочисленным составом, так как для выступления с законодательной инициативой требовалось не менее чем 30 подписей. Отсюда следует, что социал-демократы в принципе не могли выступить с собственной законодательной инициативой. Поэтому неудивительно, что из 50 ораторов, выступивших в ходе открытых дебатов в общем собрании членов Государственной думы, социал-демократическую фракцию представляли лишь двое – депутат-крестьянин из Иркутской губернии Т.О. Белоусов и присяжный поверенный из Кутаисской губернии Е.П. Гегечкори. Кроме того, следует учитывать, что в социал-демократической фракции III Государственной думы лишь четверо депутатов по своей прошлой профессиональной деятельности были непосредственно связаны с вопросами землевладения и землепользования. Из них лишь один депутат представлял центральный земледельческий район.

В целом же уже с конца 1908 г. и особенно в начале 1909 г. среди либералов начало возникать раздражение П.А. Столыпиным. Первыми стали разочаровываться кадеты. Вместо ожидаемых политических свобод в России свирепствовала реакция, душившая не только левых радикалов, но и задевавшая лояльную либеральную оппозицию. Вслед за кадетами чаще и настойчивее стали напоминать П.А. Столыпину о необходимости выполнения обещанных реформ и октябристы. К осени 1909 г. стало ясно, что «реформ» не будет. В передовой статье газеты А.И. Гучкова, которая многозначительно называлась «Попутчики?», в этот период отмечалось: «И в Думе, и вне Думы представители Союза 17 октября, отдавая должное личным качествам П.А. Столыпина, неуклонно указывали на многие ошибки правительственного курса, страдающего раньше всего недостаточной определенностью». Причина этого кроется «в чрезмерной приверженности закулисным влияниям». Тем не менее обещание реформ привело к тому, что Указ от 9 ноября 1906 г. (о разверстании общины на хутора и отруба) с некоторыми дополнениями и изменениями был одобрен Думой и 14 июня 1910 г. подписан царем.

Сам ритм и стиль работы как депутатов Думы, так и членов Государственного совета определялись не формальными требованиями закона, а образованием, профессиональными навыками, ценностной ориентацией народных представителей, к которым приходилось приноравливаться и представителям высшей бюрократии. По воспоминаниям министра торговли и промышленности в 1909–1915 г. С.И. Тимашева, «необыкновенно тяжеловесен был аппарат думских комиссий, конкурировавших в этом отношении с устаревшими бюрократическими учреждениями. Заседания комиссий редко начинались вовремя. Депутатам и министрам иногда приходилось долго дожидаться необходимого кворума. Порой из-за его отсутствия заседания комиссий и вовсе не начинались. Обсуждение часто носило своеобразный характер, так как обычно лишь 2–3 депутата были знакомы с текстом законопроекта. Редкий депутат мог высидеть все заседание. Кто-то уходил вскоре после начала, кто-то же приходил ближе к концу. Таким образом, состав комиссий часто был случаен; случайными, непредсказуемыми были и ее решения. Иногда оказывалось, что не было кворума к моменту голосования. Тогда начинался поиск отсутствовавших депутатов в кулуарах или же в Таврическом саду. Очень многое определяло то, кто отправлялся за прогуливавшимися товарищами. Если на поиски шли сторонники законопроекта, которые приводили своих единомышленников, то дело проходило благополучно. В противном случае законопроект отклонялся или в него вводились нежелательные поправки. Так принимались решения комиссиями, которые были чрезвычайно авторитетны для общего собрания, часто абсолютно не сведущего в обсуждаемом вопросе»[188].

Для проведения законопроекта в общем собрании отводилось очень мало времени. В октябре, когда обычно начиналась сессия, кворум был слабым и проводить законопроекты было затруднительно. Причем осенью «депутаты, набравшись летом новых впечатлений, пользовались ими как материалами для запросов или политических затей, так что текущие дела подвигались медленно». В декабре же думцы жили в ожидании скорых каникул и часто спешили на места, чтобы дома отпраздновать Рождество. Когда во второй половине января они съезжались в Санкт-Петербург, в Думу вносился проект государственного бюджета. Обсуждение росписи затягивалось на несколько месяцев. «К весенней сессии пленум загромождался грудами законопроектов, и тогда начиналось не столько обсуждение, а скорее штемпелевание заключений комиссий, за исключением некоторых вопросов, на которых члены Государственной думы останавливали внимание своих собратьев по соображениям политическим, ввиду острых спорных интересов или какой-нибудь личной подкладки. Все остальное происходило при полном равнодушии и невнимательности аудитории, в опустевшем зале, среди шумных посторонних разговоров немногочисленных депутатов. Если по таким делам дерзали выступать ораторы, их встречали враждебно, прерывали криками «довольно». Всем мерещились зеленеющие луга и нивы, всех манило на деревенский простор, всем хотелось отдохнуть после продолжительного томления в бесчисленных, подчас невыносимо скучных, заседаниях. В такой обстановке заключительного периода сессии возможны были самые удивительные неожиданности. Не успели проголосовать за один законопроект, как появляется на трибуне другой докладчик, который невнятным голосом, среди общего шума и оглушительных звонков председателя старается объяснить сущность следующего проекта. После него вбегает на трибуну кто-либо из членов Думы, вносит поправку или высказывает пожелание, часто весьма неопределенное, мало идущее к делу. Докладчик, иногда по малому знакомству с предметом (нередко им в последнюю минуту являлось случайное лицо, за неприбытием официального докладчика), иногда с целью не затягивать прения, не возражает, предложение ставится на голосование, при этом несогласные встают. Так как делом никто не интересуется, даже не знают, какой законопроект обсуждается и какое предложение голосуется, то все сидят – в результате предложение считается принятым»[189]. Особенно остро встал вопрос в последние годы работы III Государственной думы. «Все министры пишут письма с просьбою ускорить рассмотрение внесенных ими законопроектов. Несмотря на то, что сессия прерывается не по воле депутатов и потому, казалось бы, следовало идти нормальным путем, все стараются исполнить желание правительства. На повестку заседания ставятся 100 законов, а в последний день пропущено 120. Что это было за заседание, нельзя себе представить. Три закона проходили в полторы минуты. Ни докладчики, ни сам председательствующий князь В.М. Волконский не знали, за что они голосуют, и когда возбуждался кем-либо какой вопрос, они отвечали: „Там разберутся“, то есть канцелярия разберется»[190].

Безусловно, основным субъектом переговоров с правительством было официальное думское руководство – председатель, его товарищи, сеньорен-конвент, комиссии. Причем предметом договоренностей служили отнюдь не только вопросы организационного характера. Благодаря фракционной рыхлости Думы, официальные лица, руководившие прениями, обретали особую роль, во многом предопределяя характер обсуждения. Отсутствие элементарного порядка во время пленарных заседаний с неизбежностью приводило к случайности многиx решений общего собрания. Показательно, что даже часто проводивший заседания товарищ председателя В.М. Волконский зачастую не представлял, какой вопрос обсуждался. «Бывали случаи, когда его спрашиваешь, что баллотируется или что принято, и получается ответ: "А черт его знает". В этой ситуации определенная воля председательствующего на принятие того или иного решения могла иметь существенное значение. Это также обуславливалось равнодушным отношением депутатов к соблюдению норм Наказа, которые регулярно нарyшались думским руководством[191]. В дневниковой записи от 17 марта 1910 г. фактический руководитeль думской канцелярии Я.В. Глинка так описывал характер пленарного заседания: «Гучков распорядился закон о Финляндии не раздавать до объявления в Общем собрании. Сегодня выяснилось, что этим он ловко воспользовался для того, чтобы не дать прениям развернуться по существу, ссылаясь на незнакомство с законопроектом членов Думы. Ведет заседание очень хорошо, точно дирижирует большим оркестром, его „молодцы“ Лерхе, Крупенский и другие все время бегают к нему с донесениями о настроении фракций, о принятых решениях. Чувствуется сила. Зал спокоен»[192].

Осенью 1911 г. один из лидеров октябристов барон Е.Е. Тизенгаузен чрезвычайно высоко отозвался о товарище председателя В.М. Вол-конском за его способность «достигать» необходимый результат при голосовании в Думе: «Знаете, князь такой милый, с ним проведешь, что угодно, великолепно считает голоса. Положим, 103 голоса за, тогда он говорит: мой голос – 106-й, барона Тизенгаузена – 112-й и т. д. – принято и готово. Математику знает в превосходстве». «Эти вещи проходят, конечно, незамеченными для членов Государственной Думы ввиду необычайного индифферентизма к сути дела всей Государственной Думы», – констатировал Я.В. Глинка[193].

Председатель Думы и глава правительства работали в тесном контакте. Я.В. Глинка в дневниковой записи от 4 декабря 1910 г. посвятил несколько страниц А.И. Гучкову, который в бытность председателем Государственной думы «у себя в кабинете ежедневно на крошечного формата листочках пишет и все пишет. Вы спросите, кому? – министрам и премьеру, да так часто, что иногда становится совестно даже перед курьерами. Поэтому способы пересылки меняются. Передаются письма через дежурного чиновника особых поручений при премьере, который находится в зале заседаний. Как он ни старается придать этой переписке частный характер, пока это ему не удается, так как министры отвечают ему на эти письма в официальном тоне на официальных бланках за номером. Но это его не смущает, и он все-таки продолжает писать свои записки». А.И. Гучков и П.А. Столыпин перезванивались несколько раз в день. Председатель Думы принимал многие решения, предварительно посоветовавшись с премьер-министром. Председатель М.В. Родзянко требовал особого внимания со стороны правительства. Так, он возмущался тем, что «на звонки председателя Государственной Думы телефонные барышни не сразу отвечают. По этому поводу происходит следующая сцена: в 12 часов ночи звонок телефона у председателя Совета министров. "Кто у телефона?" – "Председатель Государственной Думы Родзянко. Владимир Николаевич, сделайте распоряжение, чтобы ваши телефонные барышни немедленно отвечали на звонок председателя Государственной Думы". Ответ: "Михаил Владимирович, вы в здравом уме и в твердой пaмяти?" Далее Родзянко превращает разговор в шутку»[194].

Механизмы взаимодействия высшей бюрократии с официальным руководством Думы находились в состоянии постоянного становления. Причем, речь шла даже о бытовой стороне вопроса: где встречаться министрам с председателем законодательного собрания. Так, С.А. Муромцев, Ф.А. Головин, Н.А. Хомяков принимали министров у себя в кабинете. А.И. Гучков посещал их в министерском павильоне. Не вполне очевиден был и перечень вопросов, в обсуждении которых должны были принимать представители бюрократии. Так, министры чаще всего оставляли без внимания комиссионную разработку законопроектов, внесенных самими депутатами. Исключение составил прoект об изменении порядка рассмотрения государственной росписи (то есть бюджета). В остальных случаях министры и их товарищи либо безмолвно присутствовали, либо отсутствовали в принципе[195].

Наиболее волнующими для министров были заседания бюджетной комиссии. С.И. Тимaшев вспоминал, что туда «являлись как бы на экзамен, или, скорее, на суд в последовательном порядке все ведомства, одно за другим. Задача комиссии заключалась в рассмотрении смет каждого ведомства на следующий год. Но этим дело не ограничивалось, и по поводу смет пpeдставителям ведомств ставились самые разнообразные вопросы по их частям управления. В результате обсуждения выражались пожелания, нередко довольно фантастические. Я старался всегда быть лично в заседаниях Бюджетной комиссии, что, хотя отнимало много времени, но зато установляло тесные деловые отношения к членам Думы, чем облегчалась совместная работа»[196]. Депутаты всячески пользовались бюджетным правом для упрочения своего влияния на политику правительственных учреждений. 7 января 1910 г. А.И. Гучков писал своему соратнику по партии октябристов А.И. Звегинцеву: «Все думаю о чрезвычайных кредитах, за которыми к нам обратилось правительство, на нужды обороны. Никак не следует упускать случай, чтобы поставить свои требования. Начать следует с экзамена ведомств о состоянии дела и о предположениях на будущее». «Суровый экзамен» председателя бюджетной комиссии М.М. Алексеенко впоследствии вспоминали и депутаты Думы. Так, А.В. Еропкин уже в эмиграции писал: «Надо было видеть и полюбоваться, как искусно и с каким достоинством профессор Алексеенко вел заседания с приглaшенными министрами: он был в высшей степени корректен и любезен. Но стоило какому-либо министру… поверхностно отнестись к делу или к задаче Государственной Думы, как он моментально его осаживал. Хорошо помню, как он осадил Министра торговли Шипова, который думал отвертеться на пустяках или с кондачка: профессор Алексеенко произвел ему такой экзамен, и министр отвечал так неудовлетворительно, что всем стало неловко». Особое испытание для представителей высшей бюрократии – пленарные заседания Думы. Их значимость тем более повышалась, что далеко не всегда решение комиссии предрешало мнение всего законодательного собрания. Так, по воспоминаниям Н.Н. Покровского, бывшего товарищем министра финансов, финансовая комиссия не обладала необходимым авторитетом среди депутатов, и представителям ведомства после многолетней комиссионной работы приходилось отстаивать свои законопроекты и на общем собрании. Схожую ситуацию обрисовал один из лидеров октябристов Н.В. Савич в письме к брату от 13 июня 1908 г.: «Дума превратилась в земское собрание, партийная дисциплина рушилась, все сами за себя. В пять минут перерешают самые сложные дела, изученные и решенные в 2–3 комиссиях»[197]. В первую очередь далеко не все министры обладали необходимыми навыками для публичных выступлений. Например, известную речь председателя Совета министров И.Л. Горемыкина 13 мая 1906 г. мало кто слышал. Он обладал слишком слабым голосом, а акустика в Таврическом дворце не годилась для работы законодательного учреждения. Так что бурная реакция депутатов Думы была спровоцирована письменным текстом, предварительно розданным народным избранникам[198]. Невыдающимся оратором был министр народного просвещения А.Н. Шварц, который говорил «бестолково и скучно». Некоторые же министры уверенно себя чувствовали на думской трибуне и, благодаря своему красноречию, обретали значительный вес в глазах общественного мнения. Особой славой думского оратора пользовался П.А. Столыпин. Депутат-октябрист И.С. Клюжев писал после выступления премьера с декларацией правительства 6 марта 1907 г.: «Сам Столыпин производит чарующее впечатление, говорит он сильно, громко, уверенно и авторитетно. Декларация, чтение ее и сам Столыпин произвели на массу, не исключая и крайних левых, громадное впечатление. „Это сказано по-хозяйски“, – уловил я фразу крестьянина-депутата. Лучше, сильней этих слов, сказанных от глубины души мужичка, и придумать трудно»[199]. Яркие выступления принадлежали и В.Н. Коковцову. Порой депутаты невольно ему аплодировали, хотя до этого предварительно сговаривались хранить враждебное молчание.

Невозможно провести жесткую грань между официальной и фракционной организацией народного представительства. Так, с фракционном руководством Думы правительственные чиновники встречались еще в сеньорен-конвенте, объединявшем представителей депутатских объединений. Например, 26 июня 1908 г. министр финансов В.Н. Коковцов обсуждал на нем порядок утверждения государственной росписи[200]. Министры регулярно приглашали представителей фракций для консультаций. Так, по сведениям депутата Э.А. Исеева, в ноябре 1908 г. П.А. Столыпин пригласил к себе по два представителя от всех фракций (не считая кадетов и социалистов) для консультаций относительно прохождения в нижней палате законопроекта по указу 9 ноября 1906 г., инициировавшего земельную реформу. Премьер настаивал, чтобы правительственный проект был принят без изменений, однако его усилия оказались тщетными. Такого рода переговоры были возможны и с иного рода объединениями: представителями местного самоуправления, священнослужителями. Последних правительство долго пыталось организовать в единую сплоченную группу. «Вообще я нахожу, что священнослужители должны быть исполнителями предписаний Святейшего Синода, этой достойнейшей главы церкви», – говорил один из депутатов епископ Митрофан в самом начале работы Думы третьего созыва. Однако, отчаявшись подчинить своей воле представителей церкви, правительство пыталось найти иные механизмы воздействия на духовенство. Так, депутат А.А. Уваров в своем выступлении от 8 марта 1912 г. утверждал, что один из чиновников Святейшего Синода, присутствовавший на пленарных заседаниях Думы, следил, как голосовали члены нижней палаты, принадлежавшие к духовному сословию[201].

Правительственные чиновники искали личных договоренностей с наиболее влиятельными членами Думы, которые могли бы сыграть решающую роль при принятии того или иного решения. Так, оно долго пыталось установить неформальные отношения с председателем Бюджетной комиссии М.М. Алексеенко. Влиятельный депутат П.Н. Крупенский сотрудничал с Департаментом полиции. Октябрист А.А. Уваров регулярно перезванивался с П.А. Столыпиным и т. д. Естественно, особый интерес правительства вызывали лидеры думских фракций, например А.И. Гучков, который регулярно принимал участие в переговорах с представителями исполнительной власти и был ключевой фигурой при формировании позиции фракции октябристов. «Эти дни Столыпин старается конфиденциально обработать думские партии в пользу флота, но безуспешно, – писал он 20 мая 1908 г., в период обсуждения сметы Морского министерства. – Вчера был штурм на меня, но я остался скалой». Правительство стремилось разрешать все возникавшие противоречия во время непринужденной беседы при личной встрече или на банкете. П.А. Столыпин, А.П. Извольский, И.Г. Щегловитов, С.А. Воеводский и другие представители высшей бюрократии регулярно давали рауты, на которых присутствовали как депутаты Думы, так и члены Государственного совета[202]. «Большое значение в деле сближения Столыпина с членами палат имели его известные приглашения «на чашку чая», которые привлекали в квартиру премьера огромное число лиц – членов Думы и Совета, министров и ближайших их сотрудников, представителей ученого мира, видных общественных деятелей. Принимал он с истинно русским радушием. Представители разных лагерей объединялись у столов, заваленных обильным угощением, знакомились друг с другом и вели деловую беседу, которая содействовала выяснению многих вопросов»[203].

Непосредственный диалог депутатов с правительством – лишь один из способов повлиять на прохождение того или иного законопроекта. Часто министры шли иным путем, пытаясь воздействовать на лиц, стоявших за депутатами. П.А. Столыпин на первом заседании Совета по делам местного хозяйства 11 марта 1908 г. утверждал: «При громадном пространстве Российской империи, при разных условиях местностей, входящих в ее состав, между учреждениями исполнительными, которые разрабатывают законопроекты теоретически, и между законодательными учреждениями должно стоять еще промежуточное учреждение, промежуточная среда, оживотворяющая, вливающая живую силу в выработанные министерством предположения»[204]. Законопроекты отдавались на заключение Совету по делам местного хозяйства, созываемым правительством съездам предводителей губернского дворянства, съездам представителей промышленности и торговли. Один из таких съездов был созван властями в Москве весной 1908 г. Его решение должно было способствовать успешному прохождению через Думу законопроекта о реформе промыслового налогообложения. Существовала и обратная ситуация, когда депутаты консолидировали вокруг себя значительные группы влияния, чье положение становилось серьезным аргументом в борьбе с правительством за проведение того или иного решения. Прежде всего, фракции могли рассчитывать на местные отделения партий и союзов, экспертные советы при депутатских объединениях Государственной думы, которые образовывались для обсуждения какого-либо конкретного вопроса. Так, в декабре 1907 г. кадеты организовали при фракции группу специалистов, разрабатывавших проекты Земского положения для губерний, где еще не были учреждены органы местного самоуправления. В сентябре 1908 г. они провели совещания среди земцев, имевшие целью предварительное обсуждение законопроектов, внесенных в Думу. Октябристы приглашали деятелей местного самоуправления для независимой экспертизы правительственных инициатив[205]. В Думе второго и третьего созывов при фракции «Союза 17 октября» работала экспертная комиссия, разрабатывавшая проекты, связанные с церковной проблематикой[206]. Осенью 1908 г. в Москве по инициативе одного из лидеров «прогрессистов» И.Н. Ефремова возник кружок профессоров для разработки проекта нового университетского ycтaвa. Депутаты Государственной думы, члены комиссии по государственной обороне Н.В. Савич и А.И. Звегинцев устраивали регулярные совещания с офицерами военно-морского флота. Они же были инициаторами неформальных собраний, в которых принимали участие депутаты, входившие в комиссию по государственной обороне, и представители Морского министерства. Тесные контакты с офицерским корпусом поддерживал и А.И. Гучков[207], также он был непосредственно связан и с представителями высшего дипломатического корпуса. Члены городской группы запрашивали необходимую информацию непосредственно у городских местных управлений, ее представители участвовали в съезде городских деятелей.

Иногда же случалось, что группа влияния пыталась воздействовать на депутатов с целью принятия необходимых законопроектов. Причем, речь могла идти не только о руководителях партий, которые по должности координировали деятельность своих соратников. Влиятельные фигуры в провинциальном обществе могли во многом предопределять позицию избранников своих губерний. Так, архимандрит Виталий оказывал существенное влияние на депутатов-крестьян Волынской и Подольской губерний. В Бессарабии большим могуществом обладала семья Крупенских, с мнением которой считались и все депутаты, прошедшие от этого региона. Постоянный совет Объединенного дворянства пытался воздействовать на членов Государственного совета и т. д.

Особое внимание депутаты уделяли общественному мнению, которое могло стать серьезным инструментом воздействия на правительственные решения. Ради этого думские фракции стремились к организации кампаний в органах периодической печати. Конечно, прежде всего, следовало рассчитывать на собственные издания. Лидер кадетов П.Н. Милюков едва ли не каждую ночь проводил в редакции газеты «Речь», откуда он не уходил, «не прокорректировав своей передовой статьи»[208]. А.И. Гучков высылал многие правительственные проекты в «Голос Москвы» еще до начала их обсуждения в Государственной думе (например, смету Морского министерства на 1909 г.). При этом он четко определял характер ожидавшихся публикаций. Кампания в прессе возбуждалась при обсуждении вопросов, не подлежавших огласке. «В связи с… военными кредитами, я подготовляю еще один важный шаг, – писал А.И. Гучков брату Ф.И. Гучкову. – Я имею в виду предложить Думе довести через своего председателя до сведения государя о беспомощном состоянии нашей обороны. Пока это секрет, да и кредиты будут рассматриваться при закрытых дверях. Но хорошо, если бы „Голос Москвы“ посвятил несколько статей на тему, какая большая ответственность тяготеет над Думой и как новая военная неудача ляжет тяжелой виной на народном представительстве, если оно не возвысится в нужный момент до нужной высоты». Ключевое значение приобретали те газеты и журналы, которые формально не были связаны с политической силой, которая их непосредственно подвигла к той или иной постановке вопроса. Так, октябристы считали своим большим успехом договоренности с газетой «Новое время». Агитируя в пользу своих законопроектов, они часто привлекали представителей оппозиционной, так называемой «прогрессивной» печати, им удавалось договариваться лишь с публицистами наиболее умеренных взглядов, однако их статей было достаточно для создания видимости всеобщей поддержки октябристских инициатив. Кадеты, зная об этом, всячески предупреждали редакции газет и журналов о «коварстве» «Союза 17 октября», призывая их не принимать участие в совещаниях, инициированных центром Государственной думы[209].