* * *

Автомобиль патрульной службы подъехал к местному отделению полиции, которое находилось недалеко от Лианозовского лесопарка. Сначала из машины вышел старлей Синяков, обежал авто и открыл дверь капитану Баранову, как швейцар у гостиницы открывает дверцу автомобиля важному гостю. Алексей Баранов, не привыкший к подобного рода знакам внимания, постарался как можно быстрее и непринужденнее выйти. Сжав кулаки и стараясь ни до чего не дотрагиваться, он локтем закрыл за собой дверь. Эту сцену с удивлением наблюдали водитель и второй сотрудник полиции, которые прибыли к ним на подмогу. Они обменялись недоуменными взглядами и решили не выходить из машины.

Старлей подошел к задней двери полицейского фургона, заглянул через небольшое окно с решеткой внутрь и, убедившись, что все спокойно, открыл, держа пистолет наготове. Баранов стоял в метре от него и наблюдал со стороны, как выходят задержанные.

Первыми появились два брата-близнеца. Вылезти из передвижной каталажки здоровякам было довольно сложно. Им приходилось вставать боком и на полусогнутых протискиваться в дверь. Когда им все-таки удалось покинуть полицейский автомобиль, наступила очередь Максима. Ему единственному из троицы завели за спину и сковали руки. Отсутствие наручников на Лехе и Сане объяснялось очень просто: на таких широких запястьях они не застегивались, полицейским пришлось поверить на слово, что братцы будут вести себя хорошо.

Близнецы помогли Максиму спуститься из машины, поддержав его за локти с двух сторон. Оказавшись на асфальте, Макс огляделся по сторонам.

Внутренний двор полицейского участка наводил тоску. Отделение окружал глухой забор из гофрированного железа, выкрашенный в серый цвет, вдоль забора был высажен унылый палисадник с распускающимися кустами и травой, обрамленный бордюрным камнем. Во дворе были припаркованы несколько служебных автомобилей, располагалась маленькая ремонтная зона для одного авто, стояли мусорные баки, и, пожалуй, всё. Само отделение тоже не отличалось изысканностью: двухэтажное здание еще советской постройки, фасад которого отделан панелями серого цвета. Возле входной двери с одной стороны лавочка, с другой – мусорное ведро для курильщиков. Возле ведра стояла женщина с мрачным лицом и курила тонкую сигарету. Лицо курильщицы было даже не мрачным, а преисполненным ненавистью ко всему живому. Она встретилась взглядом с Максом, сплюнула на землю и отвернулась.

«Неудивительно, что она такая хмурая, – подумал Макс. – Находиться изо дня в день в такой серости. Невольно станешь унылым».

– Да, местечко на любителя, – поддержала Огнива мысли Макса. – Мне тоже становится тут как-то тоскливо.

Макс посмотрел на левое плечо, где сидела Огнива с выпяченной нижней губой, как у обиженного ребенка.

– Ничего, – взяла себя в руки Огни. – Мы наладим тут веселье, выкрасим все в жаркий красный цвет.

Она затянулась сигаретой и выдохнула дым в лицо стоящему рядом Синякову. Старлей с недоумением замахал руками, отгоняя табачный дым, который отчетливо чувствовал.

Покрутив головой и не увидев ни одного курящего человека, кроме недовольной дамочки у входа, он решил не заострять на этом внимание и скомандовал задержанным:

– В одну колонну, друг за другом, следуем ко входу в здание. И без шуточек, у меня пистолет наготове.

Первым встал Леха, за ним Саня, замыкал колонну Макс с Огнивой на плече. Тройка задержанных вошла в подъезд, за ними шагал Синяков с пистолетом, направленным на Макса. Последним шел Баранов, он замешкался на мгновение у входа и обратился к курящей женщине:

– Привет, Самойлова. Всё куришь?

– Да иди ты, Баранов. И без тебя тошно, – ответила дама, демонстративно отвернувшись.

Капитан решил больше ни о чем не спрашивать и вошел в подъезд вслед за Синяковым. За ними, быстро затянувшись и бросив окурок мимо мусорного ведра, последовала Самойлова. Как только за ней закрылась дверь, табличка у входа изменилась. Теперь вместо белых букв на синем фоне: «Отдел МВД России по району Лианозово города Москвы» – на стене висела обугленная деревянная дощечка.

На ней неровными красными буквами с потеками, словно кто-то обмакнул палец в кровь, было написано: «Lasciate ogne speranza, voi ch’entrate»1.