Основные выводы лингвистов по поводу языка Древней Руси можно свести к следующим положениям.

Все дошедшие до нас от той эпохи разнообразные письменные источники — летописи, литературные произведения, грамоты, частные письма и отдельные надписи — свидетельствуют об общем языке восточных славян. Общепризнанным в языкознании является научное положение, что на этой общей языковой основе древнерусского языка развились впоследствии языки современных восточнославянских народов — русский, украинский и белорусский. Отдельные факты, которые не укладываются в эту схему, единичны и не могут опровергнуть идею в целом о существовании древнерусского языка. Только небольшая часть собственно русских, белорусских и украинских слов и явлений восходит к более древней общеславянской языковой системе. Но это может быть объяснено и тем, что древнерусский язык к тому времени еще не переработал всю лексику общеславянского языка, которая могла сохраняться в отдельных местах территориально обширной Руси и на основе которой позже развились соответствующие новации в нынешних восточнославянских языках.

По мнению специалистов, древнерусский язык был одним из самых развитых языков того времени. Он насчитывал десятки тысяч слов. Учеными исследована грамматика древнерусского языка, составлены многотомные словари, в том числе этимологические.

Большой фонд письменных источников XI—XIII вв. убедительно свидетельствует о существовании несомненной языковой общности населения разных областей Древней Руси. И даже в период феодальной раздробленности языковая ситуация оставалась такой же, хотя раздробленность могла содействовать появлению и развитию в языке областных особенностей.

Русь занимала обширную территорию, и было бы наивно полагать, что древнерусский язык не имел диалектов и был свободен от местных особенностей. Доказательством существования в нем диалектов исследователи считают, например, наличие в древнерусском языке множества синонимов («пути» — «дороги», «печаль» — «кручина», «векша» — «веверица» и др.).

Лингвисты полагают, что в письменных материалах существует ряд языковых фактов, которые восходят к особенностям речи Галицко-Волынской, Владимиро-Суздальской, Новгородской, Полоцкой, Смоленской и других земель Руси. Они свидетельствуют о зарождении тех языковых особенностей, которые получат свое развитие в белорусском, русском и украинском языках.

Однако местные особенности, некоторые незначительные различия, ни в коем случае не могут свидетельствовать об автономном параллельном развитии трех восточнославянских языков уже в X—XIII вв. Это только диалекты. Диалектные особенности в зыке достаточно заметны в XIII в. По материалам письменных источников выделяют новгородский, псковский, смоленско-полоцкий и галицко-волынский диалекты.

Следует заметить, что все это делается на очень ограниченном количестве Источниковых данных. Особенно это касается смоленско-полоцкого региона.

Диалектные признаки выражаются в фонетике, замене одних звуков другими. Так, для новгородского диалекта, который, в отличие от других, реконструируется на достаточно значительном письменном материале, включающем летописи, грамоты, в том числе на бересте, произведения церковной книжности, Русскую Правду по спискам XIII и XV вв., характерно цоканье и чоканье, т. е. смешение и неразличение звуков и и ч. Эта особенность новгородской речи замечается уже в памятниках XI в. (Новгородские минеи 1095—1097 гг.). Многие исследователи рассматривают это как проявление действия субстрата и связывают его с влиянием языка финно-угорского населения, ассимилированного славянами.

К особенностям новгородского диалекта относят также второе полногласие, употребление жг вместо жд, а также пропуск звука в перед мягким л («на Ярослали дворе»).

Наличие псковского диалекта фиксируется только по письменным памятникам не ранее начала XIV в. Отмечаются следующие особенности: 1) цоканье и чоканье; 2) смешение звуков с и ш, з и ж; 3) употребление сочетаний кл, гл на месте общеславянских сочетаний *tl, *dl, тогда как в древнерусском языке они были заменены звуком л; 4) употребление жг вместо жд, 5) пропуск звука в перед мягким л. По первому и пятому признаку псковский и новгородский диалекты сближаются между собой и в целом, вероятно, восходят к одному источнику.

Смоленско-полоцкий диалект пока выделяют только на основании одного-единственного письменного документа — Договора смоленского князя Мстислава Давыдовича с Ригой и Готским берегом (1229 г.), которому, как думают, предшествовал более ранний аналогичный договор, заключенный с немцами полоцкими князьями.

Характерные признаки смоленско-полоцкого диалекта видятся в следующем:

1) цоканье и чоканье;

2) произношение звука в как у в начале слов перед согласными;

3) возможное неразличение звуков h и е.

Для галицко-волынского диалекта характерен так называемый «новый h», прослеживаемый в памятниках письменности второй половины уже XII в. Это выражается в написании h вместо е. Полагают, что это может быть связано с исчезновением редуцированных в следующем слоге. Этот новый h, как и исконный ъ, в литературном украинском языке стал произноситься как i. Второй особенностью диалекта было удлинение звука о, что тоже связывается с падением редуцированных.

В некоторых документах, происходящих с этой территории, встречаются также:

1) замена л звуком в;

2) смешение ы и и;

3) оу вместо в;

4) жч вместо жд.

Значит, диалектные особенности появляются довольно рано и по мере включения в славянский этнос местных неславянских народов. В Новгороде новые элементы заметны уже в XI в. Думается, что и в других областях происходило то же самое и лишь недостаток источников не позволяет это подтвердить.

Несомненно, в отдельных говорах были и лексические различия, но, по мнению специалистов, они не получили достаточно заметного отражения в письменных источниках того времени. Использовать же для этого более поздние документы достаточно проблематично, ибо по ним трудно судить о времени появления этих лексических различий и территории их распространения. Однако при всех обстоятельствах лексические различия в эпоху Древней Руси не выходили за рамки диалектов. Язык оставался одним и общим для славянского населения Руси.

Различия в языке имели также и социальные корни. Язык образованного княжеского окружения отличался от языка простого горожанина. Язык горожанина, в свою очередь, отличался от языка сельского жителя. В этом плане представляет интерес рассказ Киево-Печерского патерика (XII в.) о монахе Спиридоне, который, по словам автора, был «невежа словом, но не разумом, не от града прииде в чернечество, но от некоего села». Выходит, уже тогда было заметным различие в речи городского и сельского населения Руси.

Несмотря на скудость дошедшего до нас лингвистического материала из западных земель Руси, он все-таки есть и должен быть рассмотрен.

Принято считать, что образцы живого разговорного языка содержатся в прямой речи, в диалогах, которые сохранились в письменных текстах и, в частности, в летописях. Прямая речь в меньшей степени подвержена редактированию и может быть вообще лишена тех грамматических или стилистических архаизмов, диктуемых церковно-славянскими языковыми нормами, которые присущи письменным произведениям. Поэтому представление о языке, на котором говорило население западных земель Руси, кроме отдельных надписей на предметах (пряслицах, обломках посуды, «Борисовых» и «Рогволодовом» камнях, берестяных грамотах или более пространных текстах), могут дать те фрагменты из летописных списков, которые содержат прямую речь. Таких образцов, происходящих из Западной Руси, до нас дошло, к сожалению, немного, поскольку оригинальные летописи того времени (полоцкие, туровские) не сохранились. Но, как это доказано рядом исследователей, некоторые интересные отрывки из них вошли в другие летописи (например, Лаврентьевский и Ипатьевский летописные своды). Следует, однако, учитывать, что при последующем редактировании первоначальный текст мог быть несколько изменен.

Едва ли не самый ранний материал этого рода содержится в словах полоцкой княжны Рогнеды, когда на вопрос своего отца Рогволода, не согласна ли она выйти замуж за Владимира, та ответила дерзким отказом: «Не хочю розути робичича, но Ярополка хочю». Интересно отметить, что слово «хочю» произнесено без «цоканья», что было характерно для более северных по отношению к Киеву областей Руси. В известной новгородской «любовной грамоте от Никиты к Ульяне» оно написано в форме «хоцю». Нет в нем и характерного для белорусского языка «аканья» (в белорусском произношении это звучало бы «хачу»).

Следующий образец прямой речи мы находим в словах Всеслава Брячиславича, когда 14 сентября 1068 г., в день Воздвижения, он был освобожден из «поруба» восставшим киевским людом и всенародно провозглашен киевским князем. Всеслав сказал: «О крест честный! Понеже к тобе веровах, избави мя от рва сего».

Под 1128 г. в Лаврентьевскую летопись была записана легенда, в которой более подробно изложены события, связанные с женитьбой Владимира на Рогнеде и о ее попытке отомстить ему за измену, за смерть своего отца и братьев. Вероятно, легенда возникла в полоцкой земле и была перенесена в общерусский свод с сохранением речевых особенностей полоцкого говора, особенно при воспроизведении прямой речи. Мотивы своей попытки убить Владимира Рогнеда объяснила ему так: «Сжалиласи бях, зане отца моего уби и землю его полони, мене деля; и се ныне не любиши мене ис младенцем симь».

Позже она наставляет своего сына Изяслава, как тот должен поступить, когда Владимир придет, чтобы решить ее судьбу: «Яко внидеть ти отец, рцы, выступя: «Отче! еда един мнишися ходя?»

После того как Владимир рассказал боярам о случившемся и как заступился за мать их сын Изяслав, бояре посоветовали Владимиру: «Уже не убий ея, детяти деля сего, но въздвигни отчину ея и дай ей с сыном своим».

Прямую речь содержат описания событий в Полоцке в 1151 и 1158 гг., помещенные в Ипатьевской летописи. Эти события переданы настолько подробно, что ощущается присутствие очевидца и непосредственного участника этих событий или лица, получившего данные из первых рук. Возможно, что они были вписаны в общерусский свод из местных полоцких летописей. В отрывке рассказывается, как посаженный полоцким боярством в 1151 г. на полоцкий престол минский князь Ростислав Глебович стал почему-то нежелателен местным верхам и против него был организован заговор. Предполагалось сместить его во время «братчины», созванной при полоцкой Богородицкой церкви. При этом летописец, явно осуждая этот заговор, вспоминает, как полочане присягали Ростиславу, когда приглашали его из Минска в Полоцк. Это передано в форме прямой речи: «Яко ты нам князь еси и дай ны Бог с тобою пожити, извета никакого же до тебе доложити и до хрестного целования». Теперь же втайне от князя они посылают гонцов к свергнутому ими же ранее Рогволоду Борисовичу со следующим обращением: «Княже нашь, съгрешили есмь к Богу и к тобе, оже въстахом на тя без вины, и жизнь твою всю разграбихом и твоея дружины, а самого, емше, выдахом тя Глебовичем на великую муку; да аще ны не помянеши всего того, иже створихом своим безумием, и хрест к нам целуеши, то мы людие твое, а ты еси нашь князь; а Ростислава ти, емше, вдамы в руче, а еже хочеши то створиши ему».

Однако, не сумев осуществить свой заговор во время братчины, поскольку предупрежденный о намерениях бояр князь прибыл на братчину в доспехах, они на следующий день снова шлют к нему гонцов со словами: «Княже, поеди к нам, суть ны с тобою речи; поеди же к нам в город». Князь отвечает послам: «Аз вчера есм у вас был; а чему есте не молвили ко мне, а что вы было речи?»

Тем не менее он решил снова поехать к заговорщикам, но по пути в город встретил его один из дружинников и предупредил: «Не езди, княже, вече ти в городе, а дружину ти избивають, а тебе хотять яти».

Совершенно очевидно, что в этих отрывках представлена не современная белорусская и не русская или украинская речь, а язык Руси, на котором говорило все восточнославянское население того времени. Легко заметить, что многое прямо без всяких изменений осталось в современном русском и белорусском языках, другое уже трансформировалось или просто вышло из употребления (местоимения тя, ти, ны, яти; союзы аще, иже; употребление союза «а» вместо «и» и т. д.). С другой стороны, отдельные словоформы (тобе, чему, створихом) сохранились в белорусском. Кое-что позже было заменено другими словами или претерпело изменения.

Вместе с тем встречаются выражения, которые, вероятно, отражают некоторые местные особенности говора, закрепившиеся в белорусском языке. Например, «есть ны с тобою речи» («есть у нас с тобою дела»). Слово «речи» в значении «дела» станет обычным в белорусском языке. Оно встречается в местных грамотах XIV—XV вв. Однако следует заметить, что слово «речь» в значении «вещь» имеется также в болгарском, словенском и польском языках. Поскольку ни болгарский, ни словенский языки не имели непосредственных контактов с белорусским (или западнорусским), можно говорить об общеславявянских корнях этого слова в данном значении. Впрочем, есть предположение, что в восточнославянских языках в значении «дело» оно может отражать польское влияние. Во всяком случае, если даже здесь отражена особенность местного говора, это не меняет общей картины и может служить лишь показателем наличия в древнерусском языке некоторых областных особенностей, не выходивших, однако, за рамки диалектных, что обычно для языков, распространенных на очень больших территориях.

Впрочем, это выражение может быть переведено и буквально, как «у нас есть к тебе разговор». И это, наверное, ближе к истине.

Пространный текст на знаменитом кресте Лазаря Богши тоже может быть отнесен к числу западнорусских образцов речи. Хотя крест был изготовлен киевским ювелиром, текст надписи на нем, очевидно, был составлен самой настоятельницей полоцкого женского монастыря Евфросинией. Приведем этот текст полностью: «В лѣто 6669 (1161) прокладаеть Офросинья чьстьный крест въ манастыри своемь въ церкви святаго Спаса. Чьстьное дръво бесцѣньно есть, а кованье его — злото и серебро, и камѣнье, и жьнчюгь — въ 100 гривнъ, а... 40 гривнъ. Да не изнесеться из манастыря никогдаже, яко ни продати, ни отдати. Аще се кто прѣслоушаеть, изнесѣть и от манастыря, да не буди емоу помощьникъ чьстьный крестъ ни въ сь вѣкъ. ни в боуд(оу)щии, и да боудеть проклять Святою Животворяющею Троицею и святыми отци 300 и 50 семпю съборъ святыхъ отець, и боуди емоу часть съ Июдою, иже пръда Хряста. Кто же дрьзнеть сътворити (сь) — властелинъ, или князь, или пискоупъ, или игоумънья или инъ который любо человек, а боуди емоу клятва си. Офросинья же, раба Христова, сътяжавъши крест».

Надписи на «Борисовых камнях» выполнены в стандартной манере. На одном, который находился в 5 км западнее Полоцка, написано: «Господи, помози рабю своему Борису». На другом, находившимся западнее г. Дисны, «Господи, помози рабу своему Борису».

Более пространна надпись на Рогволодовом камне: «В лето 6679 (1171) м[еся]ца маье в 7 день доспен (исполнен) крест сии; господи помози рабу своему Василию, в крещении именем Рогвольду, сыну Борисову».

В заключение обратимся к берестяной грамоте, найденной в Витебске. По начертанию букв Б. А. Рыбаков датировал грамоту рубежом XIII и XIV вв. Приведем полный опубликованный текст.

«От Степана къ Нежилови. Оже еси продалъ порты, а купи ми жита за VI гривенъ. Али цего еси не продалъ, а поели ми лицемь. Али еси продалъ, а добро сътворя, укупи ми жита».

Авторами публикации, на наш взгляд, дано неверное разделение некоторых слов. Как известно, в древнерусских текстах между словами отсутствовали интервалы и текст писался слитно. Например, в публикации слово «али» дается раздельно «а ли». Между тем это скорее всего местное произношение противостоятельного союза «але», что означало «но», «но если». Такое значение оно имеет и в современном белорусском языке. Можно предположить также, что в словах «цего» и «лицем» написана несколько удлиненная буква «ч», а не «ц».

Грамота отразила языковые особенности, характерные для северо-западных областей Руси, цокающее произношение («цего» вместо «чего»). Поэтому она принадлежит жителю этой области, т. е. является местной и свидетельствует об особенностях местного говора. Вместе с тем язык грамоты никак не может быть отнесен к белорусскому языку. В ней явно выражен окающий, а не присущий белорусскому акающий говор («от», а не «ад», «добро», а не «дабро», «створити», а не «стварыці». «продалъ», а не «прадаў»), В имени «Степан» после с поставлено т, а не ц, точно так же глагол «створити» оканчивается на -ти, а не -ці, что было бы типично для белорусского произношения. Обращает также на себя внимание мягкое произношение звука р в словах «гривенъ», «сътворя» и «створити». Твердоер — одна из важнейших фонетических особенностей в белорусском языке. В витебской грамоте этого нет.

Мы специально столь подробно остановились на фонетических особенностях витебской берестяной грамоты, поскольку хронологически она выходит за принятые рамки древнерусской эпохи и открывает новый период (XIV—XVI вв.), который традиционно связывают со временем начала формирования белорусского, русского и украинского этносов и их языков. Несмотря на местное происхождение грамоты, она написана на общем древнерусском, а не на белорусском языке, так же как и не на русском или украинском, которых тогда тоже еще не было. Отдельные фонетические нюансы, встречающиеся в витебской берестяной грамоте, указывают только на существование тогда диалектов, которые прослеживаются специалистами и по другим текстам того времени.

Можно, однако, допускать существование некоторых диалектов и в пределах Западной Руси, которые могли быть принесены еще славянским расселением или оформились как результат взаимодействия языка славян с языками местного неславянского населения. Так, на некоторых найденных на территории Беларуси пряслицах XII — середины XIII в. имеются надписи. На одном из них, найденном в Пинске, написано: «настасин праслѣнѣ». На другом — из Витебска — «бабино пряслень». Обращает на себя внимание произношение звука р в слове пряслице. Владелец одного пряслица произносил звук р твердо, а владелец другого — мягко. Значит, уже тогда могли иметь место некоторые фонетические различия в языке Западной Руси, возможно, имелись диалектные области. В одних р произносилась твердо, в других — мягко.

Напомним, что шиферные пряслица — уникальный предмет. Они развозились коробейниками по всей Руси, и их находки повсеместны и представлены в материалах археологических раскопок в массовом количестве. Не может быть никаких сомнений, что надписи на них сделаны на месте самими владельцами и отражают особенности их местного говора.

Твердое р фиксируется также и в некоторых словах «Договора смоленского князя Мстислава Давыдовича с Ригой и Готским берегом» (1229 г.). Позже, как уже отмечалось, твердое р станет одной из особенностей белорусского языка.

Когда в конце 50—60-х гг. XX в. возник спор о подлинности «Слова о полку Игореве», сотрудниками Института древнерусского языка и литературы АН СССР под руководством академика Д. С. Лихачева был составлен четырехтомный словарь «Слова», в котором каждому слову и выражению этого произведения были приведены соответствия из других, бесспорно древнерусских, текстов. Тем самым был убедительно подтвержден факт принадлежности этого великого творения к литературным памятникам Древней Руси.

Подобным образом достаточно сверить приведенные выше языковые материалы, относящиеся к западной Руси, со словарями древнерусского языка X—XIII вв., чтобы еще раз убедиться в том, что население всей Руси в это время говорило на одном, общем для всех, языке.

Приведем мнение одного из крупнейших знатоков древнерусских письменных источников академика М. Н. Тихомирова. Памятники древнерусского языка, писал исследователь, фиксируя наличие в нем, как и в любом другом языке, диалектов, не дают, однако, никаких оснований говорить, что в Киеве, Полоцке и Новгороде говорили на разных языках, хотя бы и восходящих к единому корню.

Единство языка ясно осознавалось самими современниками. Летописцы, не раз обращаясь к этой теме, повторяли, что «язык на Руси один — славянский», и даже при перечислении разных восточнославянских территориальных группировок летописец отмечал единство их языка. Единый язык — важнейший показатель единой народности.