В последнее время среди исследователей, особенно археологов, все большее признание получает мысль о том, что широкое расселение индоевропейцев вряд ли могло иметь место до утверждения в их экономике земледелия и скотоводства. Именно благодаря тому, что земледелие и скотоводство приобретают господствующее положение в хозяйстве индоевропейских племен, быстро возрастает численность населения и поголовье скота, что становится одной из главных причин миграции. Индоевропейская лексика свидетельствует, что состояние относительного языкового единства индоевропейцев соответствовало тому периоду, когда в их среде распространилось скотоводство и появился металл при сохранении еще каменных орудий.

Археологически это соответствует концу каменного века и началу века металла. В Европе это приходится на IV—III тыс. до н. э., в Малой Азии и на Ближнем Востоке, основания для включения которых в ареал индоевропейской прародины есть, этот период может быть датирован еще более ранним временем — VI—V тыс. до н. э.

Эти представления побудили исследователей искать прародину индоевропейцев на Балканском полуострове и породили концепцию балканской прародины индоевропейцев. Эта теория балканской прародины продолжает оставаться популярной. Ее наиболее сильным аргументом следует считать археологические свидетельства об очень раннем возникновении в этой области производящих форм хозяйства и прослеживаемое движение племени с юга на север.

Одним из вариантов балканской теории можно считать получившую признание концепцию Б. В. Горнунга, в основе которой лежат как лингвистические, так и археологические наблюдения. Коротко она формулируется им в следующем виде. Ареал ранненеолитических культур южной и юго-западной части Восточной Европы составлял часть обширной области, связанной с распространением одного из древних языковых типов (северо-восточный, или урало-алтайский), который был главным компонентом сложения уральских языков, а в своем европейском ареале — индоевропейской языковой общности. Европейский ареал этого компонента, по Б. В. Горнунгу, совпадает с территорией распространения буго-днестровской культуры и областью, лежащей на юго-запад от нее. В V или конце VI тыс. до н. э. этот языковой тип вошел в соприкосновение («столкновение») с совершенно другим языковым типом, распространенным в ареале культуры Кереш-Страчево (язык средиземноморско-кавказского типа по Трубецкому), что привело к иррадиации новообразований, которые отграничили индоевропейскую языковую общность от других частей «языкового ландшафта» юго-восточной части Европы. Это был первый пучок изоглосс, древнейшая ступень развития индоевропейского языкового типа, постепенно распространившегося на «маргинальные» и «латеральные» ареалы. Этот язык пока едва доступен для реконструкций. Причиной языковых «столкновений», по Горнунгу, могут быть не только передвижения населения, но и распространение языковых влияний.

Но одни языковые влияния едва ли могли охватить столь большие области и вызвать глубокую взаимную трансформацию языков. Горнунг в общем избегает говорить определенно о механизме образования индоевропейской языковой общности древнейшей стадии, ничего не говорит о расселении в ареале культуры Кереш-Страчево носителей первого языкового типа, допуская конструктивную роль и одного языкового влияния. Не выделяет он и первую археологическую культуру, с которой можно было бы атрибутировать носителей этой индоевропейской языковой общности древнейшей стадии. С точки зрения археологии это наиболее уязвимое место в построениях Горнунга, теоретически и практически долженствующих занимать особое место, раз речь идет о «рождении» первых индоевропейцев и их прародине.

Дальнейшее развитие этой новой общности и возникновение диалектных индоевропейских зон ему представляется в следующем виде. Сначала распространение индоевропейских новообразований было направлено к северо-востоку, что привело к сложению раннетрипольской культуры на Днестре. При этом Горнунг снова допускает возможность распространения не населения, носителя этих новых языковых форм, а одного языкового влияния. На этом новом этапе днестровский ареал испытывал, по его мнению, одновременно сильное воздействие со стороны «адстрата» этноязыкового элемента, связанного с носителями культуры линейно-ленточной керамики, язык которых был ближе к «евроазийским диалектам», чем к «средиземноморско-кавказским». Однако влияние адстрата, выражавшееся в отдельных «инклинациях», не затрагивало существенных звеньев языковой системы.

Сложение раннетрипольской культуры и культуры Боян и обособление культурного комплекса Винча—Тордош—Тиса могло, по мнению Горнунга, привести к обособлению трех или четырех диалектных зон внутри индоевропейской языковой общности (четвертой зоной могла стать область культур Караново и Хаманджия).

Второй этап распространения «индоевропеизации» охватил южную часть Средней Европы, где язык носителей культуры линейно-ленточной керамики выступал уже в роли субстрата индоевропейского, способствуя созданию новых индоевропейских диалектных «протогрупп».

Для языка эти этноязыковые процессы имели своим результатом начало падения ларингальных и формирование нового фонологического строя. Оно реализовывалось в процессе усвоения раннеиндоевропейской речи носителями неиндоевропейских диалектов с развитым вокализмом «широких гласных» в области формирования раннетрипольской культуры, а также в южной части ареала культуры линейно-ленточной керамики.

На следующем этапе (вторая половина IV—III тыс. до н. э.) имело место продолжительное взаимодействие индоевропейского диалекта трипольцев, постепенно продвигавшихся к Днепру, с языком носителей восточных энеолитических культур, диалекты которых относились к одному из двух языковых типов, вошедших в качестве компонентов в индоевропейскую языковую общность, что облегчало процесс культурных и языковых взаимодействий и привело к сложению в междуречье Днепра и Дона особой индоевропейской диалектной группы с большим единообразием диалектов. Иными словами, экспансия трипольцев на восток привела к индоевропеизации носителей древнеямной культуры. В своей аргументации Горнунг берет на вооружение ошибочную идею Д. Я. Телегина о том, что древнеямная культура формировалась при активном участии местной днепродонецкой неолитической культуры, что, по-видимому, давало основание Горнунгу исключить ранних древнеямников из круга индоевропейских культур, в противном случае это поставило бы под сомнение всю гипотезу о балкано-дунайской прародине индоевропейцев. Однако не днепродонецкие неолитические племена были источником древнеямных. Древнейшие центры древнеямной культурно-исторической области, распространявшейся от Прута и Нижнего Дуная на западе до Зауральских степей на востоке, лежали не на западе, в зоне контактов ее с трипольской культурой, а далеко на востоке. «Именно в восточной части степной полосы, — отмечает исследователь этой культуры Н. Я. Мерперт, — фиксируется первая археологически засвидетельствованная волна распространения древнеямных племен». Повсюду ощущается движение древнеямных племен с востока на запад, а не наоборот, как это представляется Горнунгу. Сейчас уже нет сомнений в принадлежности древнеямников к индоевропейским племенам и это отнюдь не связано с каким-то воздействием на часть древнеямных племен трипольцев. Это обстоятельство ставит под сомнение общую идею Горнунга о первоначальном центре индоевропейцев, ибо она не объясняет широкое проникновение их на восток, поскольку нельзя это распространение связывать с древнеямными племенами.

Между тем именно древнеямные племена, точнее, их северо-восточная часть стала, по Горнунгу, «колыбелью индоиранского языкового и религиозно-культурного единства. Эта часть племен, как думает Горнунг, приняла участие и в формировании усатовской культуры Северного Причерноморья, в которой он видит исходный очаг «протогреческих племен» и факт их дальнейшего продвижения на юг Балканского полуострова, где они сменили пеласгические и пеласго-фракийские племена, принадлежавшие к другой дунайской диалектной группе индоевропейской языковой общности. В лингвистическом плане доказательством этому может служить, по Горнунгу, бесспорный факт «тесной связи древнегреческого языкового строя со строем индо-иранских языков».

Северо-западная часть ареала древнеямных племен рассматривается Горнунгом как исходная область экспансии носителей культур боевых топоров в Среднюю Европу и лесную полосу Восточной Европы. Здесь Горнунг солидаризируется с идеей, которую теперь разделяет значительная часть археологов и лингвистов.

Мы сознательно довольно подробно изложили концепцию Б. В. Горнунга как пример комплексного анализа лингвистических и археологических источников. Ей нельзя отказать в стройности, в желании охватить важнейшие части индоевропейской проблематики, попытках обнаружить очаг праиндоевропейцев и проследить основные направления их расселения, приведшего к появлению отдельных групп индоевропейцев, с которыми можно связывать последующую историю индоевропейских народов. Не все в рассуждениях исследователя может быть принято. Уже говорилось о несоответствии имеющимся археологическим материалам идеи об «индоевропеизации» трипольцами носителей древнеямной культуры. Можно также отметить небесспорность решения вопроса о первичной области индоевропейцев или ареале древнейшей стадии индоевропейской языковой общности. Предложенная идея не выглядит убедительной, поскольку автор ее, будучи лингвистом, оставил без внимания материалы зооботанической лексики, позволяющие реконструировать среду обитания праиндоевропейцев, что можно было сопоставить с географическим ландшафтом той зоны, которую он определяет в качестве прародины. Автор также не обратил внимание на то, что некоторые явления археологического материала противоречат данной концепции. Многие археологические памятники, связываемые археологами с индоевропейцами, в Малой Азии, Закавказье, южном Туркменистане оказываются более древними, чем аналогичные объекты в южных степях Восточной Европы, которые он рассматривает в качестве очага основной миграции индоевропейцев.