Место и время неизвестны

Вернер Кракауэр

Кракауэр утратил всякую ориентацию и чувство времени. Спал ли он? Или уже проснулся?

Ему было не по себе. Рот настолько пересох, что, казалось, увлажнить его снова вряд ли когда доведется. Он вспомнил слово у себя на лбу. Девять букв.

Предатель.

Он выпростал правую руку и потрогал кончиками пальцев кожу на лбу. Конечно, почувствовать буквы было невозможно. Маркер, который не смывался несколько дней? Но зачем? И почему?

За разглашение тайны Игры, – ответил он сам себе.

Он сделал ее публичной. Но не только за это. Он еще и выдал стоявшее за этим намерение подделать фотошопом ампутации Мирьям Рютгерс. Что из этого подвигло того другого написать ему на лбу слово?

«Это все неважно», – сказал он себе. Он задавал себе не те вопросы, чтобы не отвечать на те.

Что. Я. Делаю. В. Каком-то. Гробу?

Каждый раз, когда его осеняло, паника наваливалась с новой силой. Пожирала его. Сводила с ума. Скоро от него совсем ничего не останется. Нельзя ей давать волю. Он обязательно должен сохранять спокойствие. Дышать медленно. Экономить воздух. Ни один гроб не герметичен. Немножко кислорода всегда поступает, немножко углекислого газа всегда улетучивается.

Пока я не под землей.

«Хватит!» – призвал он себя к порядку.

Он думал позвать на помощь, но отказался от этой идеи. По той же причине, по которой старался дышать по возможности медленно и неглубоко. Он догадывался, что его спутанное сознание вызвано нехваткой кислорода. Надо постараться экономить.

Но для чего? Для кого?

Он все испортил. В том виде, в каком он, вероятно, сейчас, нельзя появляться среди людей. Что означает невозможность отыскать следующую жертву.

Оно и к лучшему.

Он ощутил, как в нем разливается неизмеримая тоска. Глаза наполнились слезами. Он всхлипнул. Он неудачник, и всегда таким останется. Мирьям Рютгерс мертва, и пусть это не он убил ее, но до некоторой степени облегчил эту задачу другому, – возможно, даже привел его к ней. Нет, одно только доброе намерение не считается, уж точно не в этом случае. Человека можно убить и добрыми намерениями. Всякий обвинит его, и по праву. Он ломал все, к чему прикасался. Его уход из этого мира ни для кого не станет потерей. Наоборот.

Он заплакал. Почувствовал, как схватило спазмом диафрагму. Почувствовал на лице слезы. Откуда их столько взялось, когда тело обезвожено?

Внезапно гроб сдвинулся. Или его органы чувств шутили с ним шутки? Нет, гроб в самом деле сдвинулся. Сначала в ногах, а потом со стороны головы. Вверх и вниз, словно в такт шагам, только очень легко, но вполне отчетливо.

Я не под землей.

Уже в следующее мгновение им овладело желание дать о себе знать. Лучше всего было закричать, но это было нельзя.

Куда его несут? И, что важнее, – кто? Его переправляют на кладбище, чтобы зарыть заживо? Или он окажется в топке крематория?

Одно было ясно: он был во власти Охотника, Охотник решал, как быть дальше. Может, он и был снаружи. Позови Кракауэр сейчас на помощь, возможно, его угомонят раньше срока. Нет, шуметь не надо. Хоть от этого и можно было сойти с ума.

Теперь гроб волокли. Металлический звук. А следующий звук Кракаэур определил однозначно: захлопнулась задняя дверь машины.

Завелся старый дизель.

И они тронулись.