Штутгарт, 15 часов 49 минут

Вернер Кракауэр

Кракауэр сидел в своем старом «Саабе». Хоть машина уже несколько лет как барахлила, избавиться от нее у него не поднималась рука. А теперь уже и неважно. Скоро они оба пойдут в утиль.

Осталось одно большое дело.

За домом он наблюдал с почтительного расстояния. Идти туда пока не мог.

Он взял в руки смартфон и проверил входящую почту на своем официальном ящике. Бреме по-прежнему молчал, хотя Кракауэр четко дал понять шеф-редактору Штуттгартер Блатт, что это будет настоящая бомба. При условии, что последний проявит гибкость, предоставив небольшой бюджет на текущие расходы. Кракауэр был практически на мели. Ему был нужен бензин, отели и сумма денег для заманивания Охотников. Свои последние деньги он потратил на вступительный взнос в Игру.

Игру в Охоту.

Уголки его рта дрогнули, когда он вспомнил о переписке с этим Паулем.

«Привет, Кракен!» – поздоровался тот.

Кракен. Все-таки внезапные идеи самые удачные. «Кракен» звучит угрожающе и таинственно. Имя Охотника и одновременно отличный юзернейм для того, кто не хочет светиться среди настоящих.

Он посмотрел на часы. По воскресеньям Бреме бывал в редакции только до четырех. Самое время, чтобы успеть его застать.

Кракауэр откашлялся и нажал на вызов.

– Штуттгартер Блатт, Фишер, добрый день, чем могу быть полезен? – заместитель Бреме настолько бесцветно пробубнил эту скороговорку, словно хотел таким образом предупредить, чтобы к нему не лезли.

– Говорит Кракауэр. Соедините меня с Бреме, пожалуйста, – с нажимом озвучил он свою просьбу этому молодому сотруднику, с которым познакомился незадолго до того, как стал работать из дома.

– А, господин Кракауэр, привет! Сожалею, но шеф заболел. Вам придется довольствоваться моей персоной.

– Что, простите?

– Я вместо шефа.

Кракауэр представил себе, как этот лопоухий юнец командует ветеранами издания и подписывает в печать завтрашний номер. Возникшая перед глазами картинка была абсурдной.

– А что у него?

– Воспаление легких.

Кракауэр нахмурил брови, отметив про себя эту иронию судьбы. Теперь Бреме – его брат по несчастью, у него тоже боли, температура, одышка и кашель. Как по команде и у Вернера запершило в гортани.

– Как дела у ваших родителей? – спросил Фишер.

– Моих… родителей? – возмутился столь неаккуратным вопросом Кракауэр и уже хотел было заявить, что Фишера это не касается, как вдруг вспомнил, что мнимая необходимость ухаживать за ними как раз и стала причиной, почему ему позволили работать удаленно. – Ах, не очень… – поспешил он пожаловаться.

– Мне жаль. Ну что ж, если я ничем не могу вам помочь…

– Можете! – перебил его Кракауэр. – Это насчет письма, что я посылал Бреме. Я занимаюсь одной мегаисторией, и мне срочно нужны командировочные.

– Ах да, десять тысяч на эту историю с даркнетом. Я видел. Послушайте, Кракауэр, это все звучит интересно, но даркнет уже столько раз появлялся в материалах конкурентов.

– Вы говорили с Бреме?

– Нет. Пока его нет, я уполномочен принимать все решения.

Кракауэр снова удивился. Видимо, специалистов совсем не осталось, если Бреме передал все дела этому желторотому.

– Ну хорошо, послушайте. Так про даркнет еще никто не писал! Поверьте мне. Это будет репортаж века. Прославит Штуттгартер Блатт.

– Так же, как репортаж про Эрбхоф?

Кракауэр испугался. Эрбхоф. Стало быть, Фишер в курсе ужасной оплошности, которая чуть не стоила ему карьеры. С тех пор прошло почти три десятка лет. Однако есть ошибки, которые не забываются за давностью лет. Все помнили об этом эпизоде, и все потешались. Вплоть до сегодняшнего дня.

Ну конечно. Кракауэр заработал себе клеймо на всю жизнь, как ребенок, сыгравший звездную роль в каком-нибудь сериале. Скандалом с Эрбхоф, которого никогда не было. Глупая ошибка новичка. Он доверился ложному информатору и потом всю жизнь чувствовал себя обязанным Штуттгартер Блатт, который его тогда не уволил, а лишь оставил под строгим наблюдением. После такого его бы ни в одну редакцию не взяли.

Он мог сказать Фишеру, что эта история к делу никакого отношения не имеет и что молодой человек и сам совершил похожую ошибку, но вместо этого Кракауэр просто дал отбой, не в силах справиться с очередным приступом кашля.

Кракауэр знал, что должен беречь силы, как знал он и то, что надеяться на поддержку Штуттгартер Блатт больше не стоит. Во всяком случае, пока практикант исполняет роль шеф-редактора. Придется выкручиваться самому. Без командировочных. И все же предоставить резонансный репортаж.

Ну что ж.

* * *

Из расположенных в ста метрах от него ворот выкатился темный внедорожник. Как он и предполагал. Когда «Мерседес» скрылся из виду, Кракауэр подъехал к дому и вышел из машины.

Под ногами скрипела галька. Та самая галька, которую он сам привез еще в прошлой, нормальной, жизни. Примерно когда они с Франциской ждали ребенка.

Магдалену.

Лужайка выглядела более запущенной, чем сохранилось в его воспоминаниях. У Франциски никогда не было таланта к садоводству. Франк тоже не был похож на огородника. Хотя, кажется, приобрестидождевальную установку, регулярно косить траву, убирать сорняки и дважды в год подкармливать растения – не такой уж большой труд. Состояние сада Кракауэр счел предательством по отношению к их дочери, которая на этом газоне училась ходить. Некоторые самые прекрасные его воспоминания были погребены здесь, на этих нескольких квадратных метрах счастья на окраине Штутгарта. Счастья, от которого ничего не осталось.

Дом принадлежал Франциске. Наследство от бабушки и дедушки. Они вместе кое-что вложили в ремонт. При разводе Франциска предложила компенсировать его часть вложений, но он не согласился – совесть не позволила. Зато ей совесть позволила уже через несколько недель после его переезда на Теодор-Хойс-Штрассе пустить к себе Франка. В ее старый дом и прежнюю жизнь. Но разве могло быть по-другому? Франциска снова влюбилась, а другого жилья не было.

Кракауэр ни на кого не держал зла. Франк, насколько по нему можно было судить по нескольким встречам, был хорошим. Как и он сам, не слишком привлекательный внешне. Франциска любила блистать, а рядом с квазимодо блисталось лучше, чем с героем шоу «Холостяк». Франк руководил филиалом местного дискаунтера и хорошо зарабатывал – во всяком случае, гораздо лучше, чем Кракауэр. Он был Франциске хорошем мужем, и вместе они были хорошей парой: трудолюбивые, общительные и – с недавних пор – еще и спортивные. Франциска несколько месяцев назад рассказывала, что каждое воскресенье, в четыре дня, они в замке Ниппенбург играют в гольф. Сегодня тоже воскресенье. «Каждому свое», – подумал тогда Кракауэр и с трудом сдержал смех. Наверное, потому, что представил, как оба в одежде для гольфа бегают за мячиками, и это было забавно.

Франциска ничего не знала о его болезни. Он никому не рассказывал, а теперь уже и не было смысла. Перед тем как провести остаток жизни в больницах, на реабилитации и в хосписе, нужно сделать одно-единственное большое дело – оставить после себя наследие. А вовлекать людей в собственные беды он не хотел.

Он стоял перед входной дверью в эркере, который соорудил собственными руками, поскольку внутри было тесновато для детской коляски. Шрам на левой кисти и сегодня свидетельствовал о том, что с клавиатурой он обращается куда лучше, чем с ножовкой. Но конструкция выглядела приемлемо и до сих пор была жива.

Он сунул руку в карман брюк. Нащупал кольцо с бриллиантом с острым краем. Подарок Франицски в честь помолвки. Она носила его только год, потом они поженились. Кольцо вдруг обнаружилось в его вещах в прошлом году. Кракауэр хотел его вернуть, но помешал рак легких.

Он пошел в сад, завернул за угол дома к яблоне, посаженной дедом Франциски. Ствол дерева был толстым и напоминал силуэт хозяина, которого оно пережило на несколько десятков лет. Побеги росли беспорядочно, срочно требовалась подрезка. Но, как бы то ни было, дерево живо.

Кракауэр склонился. Дыхание было хриплым. Это позор. Нет, он сам и есть позор.

Неважно.

Он положил кольцо в траву, у корней яблони, туда, где земля казалась рыхлой. Бриллиант сверкнул на солнце.

– За нашу более счастливую жизнь, – произнес он и вдавил кольцо правым указательным пальцем как можно глубже. Встал, вернулся к машине и уехал.