В тот же вечер в выпуске общенациональных новостей подробно рассказывали о новых жертвах волков в Меркантуре.

– God, оставили бы они нас в покое, – угрюмо пробурчал Лоуренс.

Кроме всего прочего, теперь говорили уже не о волках, а об одном волке из Меркантура. Ему был посвящен репортаж в начале выпуска, эмоциональный и более насыщенный, чем предыдущие. Журналисты нагнетали страх и ненависть. В котле булькала неаппетитная смесь ужаса и сладострастия, сдобренная пучком других похожих чувств. Репортеры с удовольствием смаковали подробности кровавой драмы, в деталях описывали могучего хищника: неуловимый, безжалостный, а главное, громадный. Прежде всего благодаря этому неуклонно рос интерес телезрителей всей страны к так называемому Меркантурскому зверю. Он был великаном, то есть представлял собой нечто из ряда вон выходящее, исключение из правил, а значит, его следовало причислить к когорте дьявола. Наконец‐то посчастливилось найти исчадие ада в волчьем обличье, и ни за что на свете журналисты не отказались бы от такой темы.

– Мне совсем не нравится, что Сюзанна пустила к себе на ферму журналистов, – сказала Камилла.

– Они сами приперлись.

– Вот теперь начнется побоище. И никто это не остановит.

– В Меркантуре они его не найдут.

– Ты думаешь, он обосновался где‐то в другом месте?

– Уверен, он не остается подолгу на одном месте. Может, это его брат.

Камилла выключила телевизор, взглянула на Лоуренса:

– О ком ты говоришь?

– О брате Сибелиуса. В помете их было пятеро: две самки, Ливия и Октавия, и три самца – Сибелиус, Порций Хромой и младший – Красс Плешивый.

– Большой?

– Наверное, когда вырос, стал очень крупным. Взрослым его не видели. Мне о нем Мерсье напомнил.

– Он знает, где теперь Красс?

– Не может найти. Во время гона они часто меняют территорию. Могут за ночь уйти на три десятка километров. Wait[2], мне Мерсье дал его фото. Он там еще маленький.

Лоуренс встал, порылся в рюкзаке.

– Черт! Bullshit! – выругался он. – Я забыл его у толстухи.

– У Сюзанны, – поправила его Камилла.

– У толстухи Сюзанны.

Камилла заколебалась, после короткой перепалки ей хотелось поддаться искушению.

– Если хочешь заехать к ней, – наконец произнесла она, – я могу составить тебе компанию. У нее там труба в туалете подтекает.

– Грязь, – брезгливо проговорил Лоуренс. – Вижу, грязь тебя не пугает.

Камилла пожала плечами и подхватила увесистый чемоданчик с инструментами.

– В общем, нет, – ответила она.

Когда они приехали в Экар, Камилла попросила ведро и тряпку и оставила Лоуренса на растерзание Сюзанне и Солиману, который предложил ему на выбор травяной чай или рюмку водки.

– Водки, – ответил Лоуренс.

Камилла увидела, что он всячески старается сесть как можно дальше от Сюзанны, в конце длинного стола.

Откручивая старые гайки на сточной трубе в уборной, Камилла размышляла над тем, можно ли приучить Лоуренса хотя бы говорить “спасибо”, просто “спасибо”. Не то чтобы он вел себя по‐хамски, но и любезным его никто бы не назвал. Регулярное общение с гризли не способствует учтивости и сердечности. Это несколько смущало Камиллу, даже когда он оказывался в компании такой грубой женщины, как Сюзанна. Но Камилла не любила поучать. Не бери в голову, подумала она, концом отвертки выковыривая развалившуюся прокладку. Помалкивай. Не вмешивайся, это не твое дело.

Она слышала обрывки слов, доносившиеся из комнаты на первом этаже, потом несколько раз хлопнула входная дверь. Солиман выбежал в коридор, взлетел на второй этаж и, задыхаясь, остановился у двери туалета. Камилла, по‐прежнему стоя на коленях, подняла голову.

– Завтра, – торжественно объявил Солиман. – Облава назначена на завтра.

Тем временем в Париже комиссар Адамберг в задумчивости сидел перед телевизором, не замечая, что по нему показывают. Эмоциональный вечерний репортаж выбил его из колеи. Если этот кровожадный разбойник не сбавит обороты, скоро никто гроша ломаного не даст за жизнь его хищных собратьев, которые однажды, не в меру расхрабрившись, так легкомысленно перешли через Альпы. На сей раз журналисты поработали над картинкой. На экране были хорошо видны полоски темной шерсти на лапах и спинах серых выходцев из Италии. Камера показала обвиняемых крупным планом: дело принимало скверный оборот. Напряжение нарастало, а вместе с ним – размеры хищника. Если так пойдет и дальше, то к концу месяца волк станет трехметровым. Это уж как пить дать. Комиссару не раз приходилось слышать, как жертвы описывают тех, кто на них напал: огромного роста, рожа зверская, кулачищи как кувалды. А потом преступника задерживали, и, к глубокому разочарованию пострадавшего, гигант оказывался самым обычным тщедушным мужичком. Проработав двадцать пять лет в полиции, Адамберг взял за правило опасаться обыкновенных, ничем не примечательных людей и скорее доверял верзилам или уродам: они с самого детства научились быть тише воды ниже травы, чтобы окружающие оставили их в покое. Невзрачные люди не так благоразумны, они доставляют больше хлопот.

Адамберг, подремывая, ждал ночного выпуска новостей. Вовсе не для того, чтобы еще раз полюбоваться на растерзанных овец или послушать о беспримерных подвигах гигантского волка. Он хотел увидеть кадры, запечатлевшие жителей деревни Сен-Виктор, собравшихся на площади вечером того дня. Его очень заинтересовала одна девушка справа, у старого платана. Она стояла почти спиной к камере, держа руки в карманах, высокая, тоненькая, с темными волосами до плеч, в серой куртке, джинсах и сапогах. И все. Ее лица даже не было видно. Слишком мало, чтобы снова начать думать о Камилле, однако именно о ней он сейчас и думал. Камилла была из тех девушек, которые не расстаются с ковбойскими сапогами, даже если на градуснике тридцать пять в тени. Но миллионы других девушек питают такое же пристрастие к сапогам и носят их даже в жару, у многих такие же короткие черные волосы и серые куртки. С чего бы это Камилле торчать на площади в Сен-Викторе? А может, у нее все‐таки есть на это причина? Ему‐то откуда знать, ведь они не виделись уже несколько лет и он не получал от нее ни одной весточки – ничего за все эти годы. Сам он тоже не давал о себе знать, но его всегда легко найти: он так и сидит в своем комиссариате, зарывшись в папки с делами, расследуя одно убийство за другим. А Камилла, как всегда, умчалась неведомо куда, есть у нее отвратительная привычка исчезать без предупреждения, оставляя людей в полной растерянности. Адамберг не был уверен, но, похоже, все‐таки именно он ее бросил, но разве это дает ей право годами не давать о себе знать? Конечно нет. Камилла всегда была самолюбива и не привыкла ни перед кем отчитываться. Он как‐то виделся с ней, всего один раз, в поезде, но с тех пор прошло лет пять, не меньше. Они два часа занимались любовью, а потом опять ничего, она исчезла, “у тебя своя жизнь, у меня своя”. Что ж, прекрасно, она живет своей жизнью, и ему на это наплевать. Ему просто интересно, она или не она появлялась в кадре, там, у платана в Сен-Викторе.

За пятнадцать минут до полуночи опять показали выпуск новостей: овцы, фермер, снова овцы, площадь в деревне. Адамберг наклонился к экрану. Да, вполне вероятно, это она, его Камилла, до которой ему нет дела, о которой он постоянно думает. С таким же успехом это могла быть любая другая из миллиона похожих девушек. Он больше ничего не разглядел. За исключением рослого светловолосого парня рядом с ней: такие, как он, – сильные, ловкие, обаятельные, – созданы для приключений, они кладут руку на плечо женщины так, как будто им подвластен весь мир. А рука того типа на экране как раз лежала на плече девушки в сапогах.

Адамберг снова опустился в кресло. Он не принадлежал к числу тех, кто создан для приключений. Он был невысок ростом и уже не молод. И волосы у него были вовсе не светлые. И он не считал, что ему подвластен весь мир. В общем, все у него не так, как у того блондина. Они во всем противоположны. И какой же вывод из этого можно сделать? А такой, что все эти годы Камилла любила высоких светловолосых парней, совершенно ему незнакомых. За эти годы у него сменилось множество женщин, притом совершенно разных, однако все они, надо отметить, отличались одним неоспоримым преимуществом перед Камиллой: они не носили дурацкие кожаные сапоги. Эти женщины предпочитали нормальную женскую обувь.

Ну что ж, у тебя своя жизнь, у меня своя. Адамберга беспокоило не то, что рядом с Камиллой этот молодой блондин, а то, что она обосновалась в Сен-Викторе. Он всегда представлял себе Камиллу в движении, в пути – она то в одном городе, то в другом, она шагает по дорогам, закинув за спину рюкзак, набитый нотами и слесарными инструментами, и нигде надолго не останавливается, не обрастает хозяйством, никому не желает подчиняться. Адамберг расстроился, увидев ее среди жителей этой деревни. Значит, все возможно. Например, у нее там свой дом, свои стулья, чашки, – почему бы нет, разве у нее не может быть чашек? – умывальник, кровать, а в кровати этот тип с его постоянством, с его земной любовью, ровной и надежной, как крепкий деревенский стол, простой, отмытый до идеальной чистоты. Камилла никуда не рвется, привязанная к этому типу, спокойная и всем довольная. Значит, у них по меньшей мере две чашки. Следовательно, есть еще и тарелки, и приборы, и кастрюли, и настольная лампа, а может даже – и это совсем уже плохо, – ковер. Да, две чашки, большие, простые, удобные и тоже отмытые до идеальной чистоты.

Адамберг почувствовал, что засыпает. Он поднялся, выключил телевизор, свет и пошел в ванную. Две простые, сверкающие чистотой чашки, а в них простой, нормальный кофе. Все правильно, но в таком случае зачем ей кожаные сапоги? В этой истории нет места сапогам. Зачем ей сапоги, если она ходит только от кровати к столу и от стола к пианино? А от пианино снова к кровати? Где ее ждет этот тип, отмытый до идеальной чистоты?

Адамберг выключил воду, взял полотенце. Пока на ней сапоги, у него еще есть надежда. Он вытер волосы, взглянул в зеркало. С ним такое порой случалось: он иногда думал об этой девушке. Ему было приятно о ней думать, просто так. Это как выйти из дому, куда‐то отправиться, что‐то увидеть и узнать, привести в порядок голову; это как установить декорации всего лишь на один спектакль. Спектакль под названием “Женщина в пути”. Адамберг собрал воедино свои разрозненные мысли и направил их в привычное русло: Камилла снова была в пути. Сегодняшний вечерний спектакль под названием “Женщина, живущая в Сен-Викторе со светловолосым парнем” ему совсем не понравился. Он, наверное, даже не смог бы заснуть, воображая, что она рядом, как обычно делал, когда у него в постели не было женщины. Когда реальная жизнь замедляла бег, Камилла служила ему воображаемой женщиной. А теперь ему мешал этот блондин, он причинял неудобства.

Вытянувшись на кровати, Адамберг закрыл глаза. Камилле нечего делать у платана в Сен-Викторе, значит, это была не она. Наверное, ту девушку на экране зовут Мелани. Значит, если следовать логике, у того типа, созданного для приключений, нет ни малейшего права портить ему жизнь.