В воскресенье 21 июня в Париже лило как из ведра. Дождь начался еще утром. Жан-Батист Адамберг занял наблюдательный пост у окна спальни в своей квартире в районе Маре, на шестом этаже обветшалого дома, стены которого угрожающе нависали над тротуаром. Адамберг смотрел, как вода, бурля, падает в водостоки и смывает мусор. Одни предметы проявляли упорство и цеплялись за мостовую, а другие сдавались сразу, без сопротивления. Да, жизнь – несправедливая штука, даже в неизведанном мире мусора. Одни могут держать удар, другие – нет.

Сам он умудрялся держать удар уже недель пять, не меньше. Его не грозил смыть поток, зато кое‐кто жаждал его крови. Три девушки, в особенности одна из них, лет двадцати пяти, высокая, рыжая, невероятно худая, почти всегда под кайфом. Две другие, совсем молоденькие, лет по девятнадцать – двадцать, следовали за ней словно тени и повиновались ей, как рабыни, – тощие, решительные и удивительно жалкие. Из всей троицы реальную опасность представляла только рыжая. Не далее как десять дней назад она выстрелила в него прямо посреди улицы, пуля пролетела в двух сантиметрах от его левого плеча. Не сегодня завтра она все‐таки продырявит ему живот. Это стало ее навязчивой идеей, о чем она неоднократно сообщала Адамбергу по телефону, и голос ее не предвещал ничего хорошего. Да, она хочет всадить ему пулю в живот, такую же маленькую, аккуратную пулю, какую он сам полтора месяца назад всадил в живот некоему Дику Д., которого на самом деле звали просто Жером Лантен.

Этот тип, взявший себе звучное имя Дик Д., имел в своем распоряжении целый отряд юных наркоманов; едва державшиеся на ногах мальчишки и девчонки беспрекословно повиновались ему, они были чем‐то вроде его личной гвардии. Толстенький коротышка Дик, безжалостный наркодилер, злобный и жестокий, не останавливался ни перед чем и мог любого стереть в порошок. Ему хватало ума, чтобы вести дела, но не хватало, чтобы понять, что кроме него на свете есть и другие люди. Он щеголял в браслетах с шипами и узких кожаных штанах, туго облегавших его жирные ляжки. Буква “Д”, вероятно, обозначала что‐нибудь пафосное, например “Диктатор” или “Демон”. По странному и, прямо скажем, крайне неудачному стечению обстоятельств рыжая девушка телом и душой отдалась этому мерзкому типу: он стал для нее поставщиком наркотиков, любовником, идолом, палачом и защитником. Именно этого человека комиссар Адамберг и пристрелил в подвале в два часа ночи.

Когда полицейские высадили дверь и ворвались в помещение, кровавая разборка между бандой Дика Д. и конкурентами из Оберкампфа была в полном разгаре. Оба главаря, отнюдь не новички, вооружили своих парней до зубов. Дик направил пистолет на одного из полицейских, и Адамберг моментально повернулся к наркодилеру, целясь ему в ногу. В этот миг какой‐то кретин швырнул в комиссара чугунный барный столик, Адамберг отлетел на три метра, его оружие выстрелило, и пуля угодила Дику Д. прямо в живот.

И вот финал: один убитый, четверо раненых, из них двое полицейских.

С того дня жизнь Адамберга осложнилась: у него на совести был покойник, и его преследовала рыжая девушка. Впервые за двадцать пять лет службы в полиции комиссар убил человека. Ему доводилось прострелить кому‐нибудь руку или ногу, чтобы его самого не прикончили, но чтобы убить – такого не бывало. Конечно, это был несчастный случай. Конечно, всему виной чугунный столик, которым неизвестный кретин пытался сбить его с ног. Конечно, негодяй Дик Д. – Дик Дерьмо, Дик Дубина, Дик Долбанутый – не задумываясь перестрелял бы их всех, как крыс. Конечно, это был всего лишь несчастный случай, но со смертельным исходом.

И теперь рыжая девица ходила за ним по пятам. После гибели Дика Д. банда хилых юнцов рассеялась, остались только эта мстительная особа и две ее подружки, которых она постоянно таскала за собой. У этой мстительной особы имелся изрядный арсенал: она забрала уцелевшее оружие у бывших соратников. Полицейские до сих пор не смогли обнаружить ее логово. Всякий раз как рыжую задерживали, когда она выслеживала Адамберга, она умудрялась незаметно сбросить ствол, поэтому взять ее с поличным не удавалось. Она всегда выбирала наблюдательный пункт поблизости от мусорного контейнера. Ее берут, а пистолета нет как нет. Ситуация почти комичная, но безвыходная: ей невозможно предъявить обвинение. Адамберг советовал своим коллегам не спешить с арестом девушки. Это все равно ничего бы не дало. Она вышла бы на свободу и опять стала бы стрелять, не нынче, так завтра. Надо оставить ее в покое, и пусть она осуществит свое намерение, черт возьми. Вот тогда и посмотрим, кому посчастливится одержать верх. Честно говоря, эта мстительница снимала тяжкий груз с его совести. Дело не в том, что он решил покориться судьбе. Но эта долгая охота, когда день за днем его в любой момент могли убить, постепенно снимала, смывала с него вину за содеянное.

Адамберг еще раз посмотрел в окно: рыжая стояла у дома напротив, с нее ручьями текла вода. Иногда она пряталась в засаде, иногда гримировалась и переодевалась, как в сказке, но ее почти всегда можно было узнать. Когда она появлялась в своем привычном обличье, он начинал гадать, вооружена она или нет. Она часто просто следила за ним, как сейчас, даже не прячась, – должно быть, подумал он, чтобы заставить его понервничать.

Однако у Адамберга нервов не было. Он не ведал, что значит сжиматься в комок, приходить в возбуждение, что значит напрягаться, впрочем, как и расслабляться. Благодаря природной беспечности комиссара его жизнь текла в неспешном, размеренном ритме, он двигался медленно, держался почти отрешенно. Порой невозможно было понять, интересует ли его данный предмет или же ему нет до него никакого дела. О страхе Адамберг тоже имел самое смутное представление, и дело было не в отваге – скорее в безразличии.

Ровное поведение комиссара оказывало умиротворяющее, почти гипнотическое воздействие на окружающих и, безусловно, творило чудеса во время допросов. При этом оно иногда вызывало раздражение, чувство обиды и несправедливости, в особенности у тех, кто безуспешно предпринимал отчаянные попытки вызвать у Адамберга ответную реакцию. К их числу принадлежал и инспектор Данглар, который, как велосипедист на ухабах, не раз испытывал на себе удары судьбы – и жестокие, и едва заметные. Просто прореагировать, думал Данглар, – разве это так сложно?

Рыжую девушку звали Сабрина Монж, и ей было невдомек, что комиссар обладает возмутительной способностью поглощать эмоции. Она не знала также, что в первые же дни ее охоты полицейские оборудовали запасной выход из квартиры Адамберга. Через подвалы, соединявшиеся между собой, можно было попасть в дом, находившийся за два квартала от жилища комиссара. Девушка не знала и о том, что относительно нее у Адамберга давно уже имеется четкий план и комиссар в поте лица трудится над его осуществлением.

Адамберг в последний раз взглянул на девушку и вышел. Порой он испытывал к ней жалость, но Сабрина была убийцей, и ее следовало опасаться. Впрочем, так будет недолго.

Он неторопливо направился к бару, расположенному в полукилометре от его дома. Впервые он случайно зашел туда два года назад и с тех пор считал это место верхом совершенства. Этот ирландский паб назывался “Черные воды Дублина”, в нем были кирпичные стены и постоянно царил невообразимый шум. Комиссар любил одиночество, когда он мог дать волю своим мыслям, но ему также нравились люди, их движения и голоса, он, как насекомое, питался их присутствием. Единственное, что его тяготило, это привычка людей болтать без умолку, их словесный поток врывался в мысли Адамберга и мешал им бродить свободно. Поэтому необходимо было где‐то укрыться, а укрыться значило снова замкнуться в одиночестве, чего Адамберг стремился избежать хотя бы на несколько часов.

“Черные воды Дублина” оказались идеальным решением этой сложной проблемы: посетителями бара были почти исключительно ирландцы, они много пили и громко разговаривали, однако их языка Адамберг не понимал. Он думал, что, должно быть, остался единственным обитателем нашей планеты, не знающим ни слова по‐английски. Всякий раз, как он приходил в “Черные воды”, это первобытное неведение позволяло ему с удовольствием плескаться в реке жизни, не испытывая при этом ни малейшего неудобства. В этом дивном приюте Адамберг часами сидел и безостановочно чертил что‐то на листке бумаги в ожидании, пока мысли поднимутся на поверхность сознания.

Адамберг обычно так и находил решение: он ждал, когда идея придет сама собой. Когда она всплывала у него перед глазами, словно мертвая рыба на гребне волны, он подхватывал ее и изучал во всех подробностях, стараясь оценить, нужна ли она ему в данную минуту, представляет ли она интерес. Адамберг никогда не размышлял, он то ли мечтал, то ли грезил, а потом оставалось только собрать урожай идей. Так рыболов, погрузив в воду сачок, водит им из стороны в сторону, затем вытаскивает и шарит в нем, нащупывая то камешки, то песок, то водоросли, то ракушки, пока не находит среди них креветку. В голове Адамберга попадалось множество водорослей и камней, бывало, он в них крепко запутывался. Приходилось многое отбрасывать, от многого избавляться. Он осознавал, что разум служит ему чем‐то вроде хранилища разных по своей значимости идей и что у большинства людей голова устроена по‐другому. Он также заметил, что между его собственными мыслями и мыслями его заместителя Данглара существует большая разница, такая же, как между сачком, полным всякой ерунды, и аккуратным прилавком в рыбном магазине. Но что он мог с этим поделать? В конечном счете ему все‐таки удавалось кое‐что выудить, если его не слишком торопили. Вот так Адамберг и пользовался своими мозгами, они были словно богатые рыбой морские воды: люди, веря в их благодатную силу, давно уже отказались от намерения их подчинить.

Толкнув дверь “Черных вод Дублина”, комиссар прикинул, что сейчас должно быть около восьми. Он не носил часов и сверялся по внутреннему хронометру, никогда не спешившему и не отстававшему больше чем на десять минут. Вентилятор под потолком не мог разогнать витавший в воздухе густой кисловатый запах “Гиннесса”, а может, пивного перегара, который Адамбергу со временем стал даже нравиться. Руки прилипали к залитым пивом и наспех вытертым лакированным столам. Адамберг занял место, положив на стол блокнот на пружинке и небрежно бросив куртку на спинку стула. Этот столик был лучшим во всем пабе: на стене над ним красовалась огромная старая вывеска, где были изображены три серебряных замка, объятых пламенем, – как объяснили Адамбергу, герб старинного гэльского города, который англичане именуют Дублином.

Он сделал заказ официантке Энид, крепкой белокурой девушке, которую не могло свалить с ног даже изрядное количество “Гиннесса”, и попросил позволения посмотреть восьмичасовой выпуск новостей. Здесь все знали, что Жан-Батист – полицейский, и признавали за ним право в случае необходимости пользоваться их телевизором, стоявшим в дальнем углу под стойкой. Адамберг встал на колени и включил телевизор.

– Ну что, очередная заварушка? – спросила Энид с заметным ирландским акцентом.

– Да один волк повадился жрать овец не так далеко отсюда, – ответил комиссар.

– А вы‐то тут при чем?

– Не знаю.

“Не знаю” – так Адамберг чаще всего отвечал на вопросы. И вовсе не потому, что он был ленив или рассеян, – он действительно не знал правильного ответа и честно в этом признавался. Это безмятежное неведение завораживало, а порой крайне раздражало его заместителя Данглара, который считал, что невозможно нормально исполнять свои обязанности, не будучи в курсе дела. Адамберг, наоборот, наиболее продуктивно работал именно в состоянии неуверенности, неопределенности, поскольку оно более всего соответствовало его натуре.

Энид, нагруженная тарелками, ушла в зал обслуживать посетителей, а Адамберг стал сосредоточенно смотреть информационную программу. Он включил телевизор на полную громкость, потому что в “Черных водах”, как всегда, стоял адский шум, и голос ведущего был почти не слышен. Комиссар с четверга внимательно следил за новостями, но за это время ему ни разу не попалось сообщение о меркантурском волке. Ни слова. Адамбергу казалось очень странным, что история закончилась так внезапно. Он не сомневался, что это только короткая передышка и продолжение еще впереди; возможно, оно будет не слишком увлекательным, но неизбежно будет. Почему – он не знал. И тем более не знал, почему это его так заинтересовало. Собственно, в этом он и признался Энид.

Поэтому он не очень удивился, когда на экране возник знакомый вид деревни Сен-Виктор-дю-Мон. Адамберг прижался носом к экрану, пытаясь расслышать сообщение. Через пять минут поднялся, слегка оглушенный. Ночью в овчарне волк насмерть загрыз женщину. Не этого ли в глубине души он ждал все последние дни? Не это ли предчувствовал? Реальность в точности совпала с его смутными предположениями и догадками, и, как всегда в подобные минуты, Адамберг почувствовал легкое головокружение и ужас. Его подсознание не внушало ему особого доверия. Он всякий раз заглядывал в него с опаской, как в котел злого колдуна, где ко дну пристало что‐то непонятное и пугающее.

Он медленно добрел до своего столика. Энид принесла ему тарелку с едой, и он принялся машинально резать картошку, вкуснейшую картошку, запеченную с сыром, – он всегда заказывал здесь это блюдо. Он спрашивал себя, почему его почти не удивила гибель женщины в Сен-Викторе. Черт возьми, ни один нормальный волк не станет нападать на человека, он просто смотается куда подальше: на то он и волк, умный и хитрый зверь. Если бы он напал на ребенка, в это еще можно было бы поверить, но на взрослого – никогда. Наверное, она загнала его в угол. Какой же надо быть дурой, чтобы загнать такого хищника в угол? Впрочем, вероятнее всего, так оно и случилось. Потом на экране появился уже знакомый по первым репортажам невозмутимый ветеринар. Итак, слово науке. Он рассуждал о заостренных премолярах, о клыках, первое отверстие здесь, второе отверстие там. От его ровного голоса клонило в сон. Он производил впечатление знающего человека и был почти уверен в том, что женщина погибла в результате нападения крупного волка, огромного волка из Меркантура. Да, было заметно, что он удивлен.

Адамберг отодвинул пустую тарелку и, нахмурившись, стал размешивать сахар в кофе. Наверное, ему с самого начала эта история показалась очень странной. Слишком впечатляющей, слишком красочной, чтобы быть правдой. Когда в обычной жизни, откуда ни возьмись, появляется нечто высокохудожественное, все удивляются, восхищаются, до тех пор пока не обнаруживают, что их надули, расставив хитрую ловушку. Наверное, он с самого начала не поверил, что гигантский волк выходит из тьмы и нападает на горную деревню. Но, черт возьми, это были действительно следы волчьих зубов! Может, бешеная собака? Нет, заключение ветеринара не оставляло никаких сомнений. Конечно, по отпечаткам зубов невозможно сделать точные выводы, но это определенно не собака. Одомашнивание, вырождение, уменьшение роста животного и размеров его челюстей, изменение положения моляров и премоляров – в общем, Адамберг не все усвоил, но понял главное: у собаки не может быть такого огромного расстояния между следами зубов. Единственное исключение – немецкий дог. В горах видели бродячего немецкого дога? Нет, не видели. Значит, это волк, очень крупный волк.

На сей раз на полу, на кучке овечьих экскрементов обнаружили отчетливый след левой передней лапы зверя, справа от тела погибшей женщины. Отпечаток размером около десяти сантиметров – лапа волка. Если левой ногой наступить на дерьмо, это счастливая примета – для человека. Адамберг подумал: интересно, а на волков она тоже распространяется?

Надо совсем не иметь головы на плечах, чтобы загнать такого зверя в угол. Вот что случается, когда идешь напролом. Вечно все спешат, торопят события. Ничего хорошего из этого не выходит. Грех нетерпения. Или же этот волк – не такой, как другие. Не только очень крупный, но и психически ненормальный. Адамберг открыл свой блокнот для рисования, вынул обгрызенный карандаш, озадаченно уставился на него. Кажется, это был карандаш Данглара. Этот парень имел привычку грызть все карандаши, какие попадались ему под руку. Адамберг покрутил его, с интересом рассматривая глубокие вмятины, оставленные человеческими зубами.