На следующее утро в половине восьмого Лоуренс завел мотоцикл, и они тронулись в путь. Еще толком не проснувшаяся Камилла села сзади, и они не спеша проехали два километра до Экара. Одной рукой Камилла крепко обнимала Лоуренса, а в другой держала пустую банку из‐под пьяного винограда. Сюзанна давала виноград только в обмен на пустую банку.

Лоуренс повернул налево, выехав на каменистую дорогу, ведущую прямо к дому.

– Смотри, жандармы! – крикнула Камилла, тряся Лоуренса за плечо.

Лоуренс знаком показал, что тоже их заметил, заглушил мотор и слез с мотоцикла. Сняв шлемы, они с Камиллой увидели тот же голубой универсал, что стоял у овчарни два дня назад, и тех же двух жандармов, среднего роста и совсем низенького, которые бегали от дома к машине и обратно.

– God, – только и вымолвил Лоуренс.

– Вот черт, опять беда с овцами, – с досадой произнесла Камилла.

– Bullshit. Теперь толстуху не утихомирить.

– Сюзанну.

– Сюзанну.

– Лучше бы это случилось где‐нибудь еще.

– Волк сам выбирает. Случай тут ни при чем, – сказал Лоуренс.

– Он выбирает?

– Несомненно. Ходит на разведку, пока не отыщет то, что ему нужно. Овчарня легко доступна, стоит на отшибе, собак держат на привязи. Вот он и возвращается. И еще не раз вернется. Если повадится сюда, его будет проще поймать.

Лоуренс положил шлем и перчатки на сиденье мотоцикла.

– Пойдем, – позвал он Камиллу, – надо взглянуть на раны. Интересно, они такие же или другие?

Лоуренс встряхнулся, как просыпающийся зверь, – так он делал всегда, когда возникали какие‐нибудь трудности. Камилла сжала кулаки и сунула их в карманы брюк. Тропинка пахла тимьяном и базиликом – и кровью, подумала про себя Камилла. А Лоуренс считал, что здесь всегда пахнет грязной овечьей шерстью и мочой.

Они пожали руку жандарму среднего роста: вид у него был растерянный и крайне удрученный.

– Можно я осмотрю повреждения? – спросил Лоуренс.

Жандарм пожал плечами.

– Ни к чему нельзя прикасаться, – произнес он заученно, словно робот. – Ни к чему нельзя прикасаться.

И устало махнул рукой, позволяя им войти.

– Вы там поосторожнее, зрелище ужасное, – предупредил он. – Просто ужасное.

– Да уж, не из приятных, – согласился Лоуренс.

– А вы что, за виноградом приехали? – осведомился жандарм, заметив пустую банку.

– Да, за виноградом, но не только, – ответила Камилла.

– Неудачный вы выбрали день. Очень неудачный.

Камилла не могла взять в толк, почему он все повторяет по два раза. Это же полдня пройдет, а он ничего толком сказать не успеет. Вот Лоуренс, который обычно произносил только треть фразы, экономил уйму времени. Или терял, это как посмотреть. Мать Камиллы, например, говорила, что потерять время – значит его выиграть.

Она повернулась к овчарне, но не увидела у дверей ни Солимана, ни Полуночника. Лоуренс уже зашел внутрь, и Камилла последовала за ним. Он вдруг повернулся, белый как полотно, и выставил руки, не давая ей пройти.

– Не ходи дальше, Камилла, – чуть слышно выдохнул он. – Тебе не надо это видеть. Это не овца. Господи Иисусе.

Но Камилла уже увидела. Сюзанна лежала на грязной соломе, вытянувшись на спине, широко раскинув руки и ноги. Ее ночная сорочка задралась до колен, из страшной раны на шее натекло целое озеро крови. Камилла закрыла глаза и бегом выскочила из овчарни. Она наткнулась на среднего жандарма, который поймал ее, крепко обхватив обеими руками.

– Что, что тут произошло? – простонала Камилла.

– Это волк, – тихо ответил жандарм. – Волк.

Взяв Камиллу под руку, он отвел ее к служебной машине и усадил на переднее сиденье.

– Мне тоже очень тяжело, – сказал он, – но говорить об этом нельзя. Не положено.

– Ей наплевать на то, что положено и что не положено! – выкрикнула Камилла. – Это Сюзанна!

– Я знаю, милая, знаю.

Он достал из бардачка бутылку и неловко протянул ее Камилле.

– Не хочу я водки, – всхлипнула девушка. – Я хочу Сюзанниного винограда. Я за ним и приехала.

– Ну что вы как маленькая, прямо как маленькая.

– Сюзанна, – простонала Камилла. – Моя милая толстуха Сюзанна.

– Наверное, она услышала зверя, – стал рассуждать жандарм. – Похоже, она вышла на шум и отправилась в овчарню. Около нее нашли ружье. Судя по всему, она загнала зверя в угол и он на нее бросился. Да, бросился. Она была слишком смелая, наша Сюзанна.

– А Полуночник? – сердито воскликнула Камилла. – Он‐то где шлялся?

– Ну что вы как маленькая, – снова принялся увещевать ее жандарм. – Полуночника не было на ферме. У него пропала овечка, молоденькая, годовалая. Он искал ее большую часть ночи, ушел слишком далеко и остался ночевать на пастбище. Вернулся в семь утра и сразу вызвал нас. Вы поосторожнее, девочка.

– Поосторожнее с чем? – удивленно спросила Камилла, подняв на него глаза.

– Не стоит обижать Полуночника, когда у него такое горе. Не стоит говорить: “А Полуночник? А Полуночник? Где шлялся Полуночник?” – или еще какие‐нибудь глупости. Вы не из этих краев, поэтому ничего, ничего не говорите, пока как следует не подумаете. Сюзанна была для Полуночника вроде Мадонны, а то и больше. Значит, вы не станете говорить никаких глупостей. Никаких глупостей.

Потрясенная Камилла кивнула, вытерла слезы тыльной стороной ладони. Средний жандарм протянул ей бумажный носовой платок.

– А где он сейчас? – спросила она.

– Он в углу овчарни. Он на страже.

– А Солиман?

Жандарм покачал головой, показывая, что тут он бессилен.

– Заперся в туалете. Да, в туалете. Сказал, что там и подохнет. Скоро подъедет наша коллега из психологической службы, нам обещали. В такой ситуации это не помешает.

– У Солимана есть оружие?

– Нет, он не вооружен.

– А я там, в туалете, в среду протечку устраняла, – глухо проговорила Камилла.

– Да. Протечку. Вы знаете эту историю, как Сюзанна усыновила Солимана Мельхиора, когда он был совсем малюткой?

– Знаю. Мне ее уже рассказывали.

Жандарм понимающе закивал:

– Малыш ни к кому не хотел идти, только к ней, нашей Сюзанне. Он положил ей головку вот сюда и тут же перестал плакать. Так говорят. Меня при этом не было. Я ведь не из здешних мест. Нам, жандармам, не положено служить там, откуда мы родом, – чтобы не было привязанностей.

– Я знаю, – кивнула Камилла.

– А мы все равно привязываемся к людям. А Сюзанна, все ее… – Жандарм смолк, заметив, что к ним, опустив голову и нахмурившись, приближается Лоуренс.

– Вы хоть ничего там не трогали? – озабоченно спросил жандарм.

– Ваш коллега с меня глаз не спускал.

– Что скажете?

– Похоже, тот же зверь. Точно утверждать не могу.

– Огромный волк? – осведомился жандарм, прищурившись и настороженно вглядываясь в лицо Лоуренса.

Тот насупился и, широко расставив большой и указательный пальцы, сказал:

– Очень крупный. Между клыком и последним верхним премоляром – вот сколько. Надо бы уточнить. Следы зубов на плече и на горле. Наверное, она не успела выстрелить.

По ухабистой дороге, трясясь и подскакивая, к ним приближались две машины.

– Это криминалисты, – показал на них жандарм. – А во второй – судмедэксперт.

– Пойдем отсюда, – предложил Лоуренс, обняв Камиллу за плечи и легонько встряхнув. – Нам здесь нечего делать.

– Я хочу поговорить с Солиманом. Он заперся в туалете.

– Если кто‐то заперся в туалете, с этим ничего не поделать.

– Все‐таки я к нему пойду. Он там совсем один.

– Жду тебя у мотоцикла.

Камилла вошла в мрачный, погруженный в тишину дом, поднялась на второй этаж, остановилась перед запертой дверью.

– Соль, – тихонько позвала она, постучав.

– Валите отсюда, придурки! – прорычал молодой человек.

Камилла удовлетворенно покачала головой. У Сюзанны остался достойный наследник.

– Соль, я не прошу тебя выйти оттуда.

– Вот и катись!

– Для меня это тоже большое горе.

– Да твое горе – ничто! Слышишь? Ничто! Зачем ты приперлась? Ты не имеешь права здесь быть, ты ведь ей не дочь! Вали отсюда, черт бы тебя побрал! Слышишь, вали!

– Конечно, мое горе с твоим не сравнить. Я просто любила Сюзанну, и все.

– Ага! Вот видишь! – заорал Солиман.

– Я просто чинила водостоки и взамен брала у нее овощи и виноградную водку. Что до тебя, то мне плевать, если ты навсегда запрешься в сортире. Ничего, будем тебе ветчину под дверь подсовывать.

– Ага! – крикнул Солиман.

– Значит, история такая. Ты, Соль, навсегда поселился в туалете. Полуночник безвылазно сидит в овчарне, а Бютей – в своей конторе. Все сидят по местам, никто никуда не выходит, а овцы дохнут, им только это и остается.

– Да насрать я хотел на эти клубки шерсти! Безмозглые твари!

– Полуночник уже старик. Он не просто не хочет никуда выходить, он сидит без движения и ни с кем не желает разговаривать. Словно одеревенел и стал похож на свой посох. Нехорошо, если он превратится в развалину и придется отправить его в дом престарелых.

– Мне‐то что до этого?!

– С ним это приключилось, потому что его не было дома, когда произошло несчастье. И он ничем не мог помочь.

– А я спал! Спал, понимаешь?!

Камилла услышала, как Солиман разрыдался.

– Сюзанна всегда считала, что ты должен хорошо высыпаться. Ты ее слушался. Это не твоя вина.

– Почему она меня не разбудила?

– Потому что не хотела, чтобы с тобой что‐нибудь случилось. Ты ведь был для нее как принц.

Камилла оперлась рукой о дверь.

– По крайней мере, Соль, Сюзанна так всегда говорила, – добавила она.

Камилла направилась к овчарне, по пути ее остановил жандарм.

– Ну, как он там? – спросил он.

– Он плачет, – устало ответила Камилла. – Трудно разговаривать с человеком, если он заперся в туалете.

– Да уж, – согласно кивнул жандарм с таким видом, словно ему приходилось разговаривать с сотнями людей, которые запирались в туалете. – Что‐то психолога не везут. Не знаю, где они застряли. – Он взглянул на часы.

– А что сказал судмедэксперт?

– То же, что и траппер. Что ее загрызли. Да, загрызли. Около четырех часов утра. Отпечатки зубов не очень четкие. Нужно очистить раны. Но он говорит, что все равно эти следы будут не так хорошо видны, как, например, на глине. Это и так понятно, правда?

Камилла кивнула:

– Полуночник все еще там?

– Все боятся, как бы он не превратился в мумию.

– Можно попросить психолога зайти к нему.

Жандарм только покачал головой.

– Бесполезно, – грустно проговорил он. – Полуночник – слишком крепкий орешек. Ему вся эта психология – как слону дробина.

– Ладно, – вздохнула Камилла. – Не могли бы вы мне сказать, как вас зовут?

– Лемирай. Жюстен Лемирай.

– Спасибо вам.

Камилла медленно повернулась и стала спускаться по каменистой дороге. Руки у нее безвольно болтались, словно не хватало сил их поднять. Она подошла к мотоциклу, надела шлем.

– Не помню, где‐то я оставила банку, – растерянно пробормотала она.

– Мне кажется, это не важно, – произнес Лоуренс.

Камилла кивнула, забралась на сиденье и крепко обхватила канадца обеими руками.