— Почему планы изменились именно сейчас? — в страхе спрашивает Иннокентиус.
— По тем же причинам, — холодно отвечает кардинал. — Ради высших интересов. А в чем состоит высший интерес Сикстины, лучше всех знаю я.
— Мне тоже ведомо, в чем состоит высший интерес, — пытается взбунтоваться Иннокентиус.
— Vos sciebas quid sunt humiles passiones. Vorax!![19]
Антон Поляков ведет аудиовизуальный разговор со Слободаном Савиным, лучшим мультимедийным художником в консархии и за ее пределами, которому он заказывает свою голографическую фантазию, и, услышав звонок гостя, нажимает кнопку, командуя открыть двойную электронную дверь в своем кабинете, оформленном как просторная нью-йоркская квартира с окнами, великолепный вид из которых имитирует вид из окон жилого комплекса «Дакота», выходящих на Центральный парк с его переплетением прогулочных дорожек и россыпью прудов — и в тот же момент останавливается, раскрыв рот от удивления.
Перед ним стоит женщина-мужчина с уложенными зализанными волосами и пробором с левой стороны, нечто в костюме в чуть заметную белую полоску, в белой шляпе с загнутыми полями и черной шелковой лентой и в черно-белых ботинках для гольфа с перфорацией…
— Добрый день, Биржарх, — узнал он голос Татьяны Уровой, — я пришла на встречу с вами.
— Ой! — тут же принимает игру Поляков. — Мне кажется, мы с Вами уже виделись!
— Нет. Это наша первая встреча. Меня зовут Ян Уров.
Поляков оставил коммуникатор на диване рядом с собой, совершенно забыв, что он включен, и полез рукой в карман пиджака, нащупывая в кармане свой второй, биогенетический член.
— Добро пожаловать, господин Уров, — говорит Поляков андрогинному посетителю.
За разговором и всем остальным следит Слободан Савин, остолбеневший от удивления. И от охватившего его огромного и полнейшего разочарования…
Официальная мультимедиа ЦКМ в прямом эфире показывает на уличных голограммных экранах по всей консархии Корабля и Прибрежья торжественное освящение впечатляющего здания собора «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма». Слободан Савин смотрит трансляцию церемонии в тишине своей мультимедийной студии. Колокола десяти колоколен нового сооружения гремят на самой высокой платформе огромного здания Корабля, которое теперь стало значительнее и выше и, увенчанное огромным куполом нового храма, сияет и звучит новым громогласным полифоническим звоном, доносящимся далеко, вплоть до разнообразных соседних консархий.
Пока продолжается ритуал освящения, которым руководит предстоятель НОУЦ Блаженнейший гиперепископ Каллистрат, голографическое изображение, распространяемое средствами центральной мультимедийной службы консархии, с подчеркнуто низкого ракурса фиксирует консарха Карана с необычным, как кажется на первый взгляд, достойным выражением лица, а сразу за ним — высокого официального представителя Сикстины кардинала Буонависта, который с папского престола новой церкви, держа архиепископский посох в левой руке, правой рукой не перестает делать крестообразные движения открытой ладонью на латинский манер, благословляя всех вокруг, затем камера переходит к фигуре высокой европредставительницы Евы фон Хохштайн, которая, заметив направленный на нее объектив, в этот самый момент с улыбкой, к счастью, весьма сдержанной, машет в камеру, при этом продолжая с любопытством следить за ритуалом, который с торжественной литургической торжественностью совершается настоятелем Независимой ортодоксальной униатской церкви, двойным господином Каллистратом.
Впервые в шаге позади Карана не следует его супруга, первая дама консархии благородная София Паканская, хотя камеры этого факта не фиксируют. Присутствует шеф кабинета консарха Татьяна Урова, у нее теперь новый look, она с короткой мужской стрижкой на пробор и в темном костюме с выглаженными до стрелок брюками, а рядом с ней — единственный кандидат в председатели биржи консархии Антон Поляков, который по этому случаю появляется с красно-желтым локоном и шарфом такого же цвета и дизайна, выполненном в духе официального флага консархии. Войдя, Поляков подходит к Консарху и со снисходительным поклоном, при котором со лба спадает его двухцветный локон, молча выражает свое сочувствие, при этом взгляд Карана равнодушно блуждает где-то над склоненным кандидатом в Биржархи, давая ему, помимо прочего, понять, что надо поскорее завершить спектакль с выражениями почтения и соболезнования.
Мультимедийные камеры фиксируют властное, невыразительное лицо Консарха, в погасшем взгляде и вообще в манере держаться которого только Слободан Савин обнаруживает то, что его поражает и что никто другой не может заметить, а тем более понять. Драма в душе консарха, которую видит только он, настолько занимает его, что он даже не замечает только что пришедшего на его коммуникатор сообщения от Юго…
Ноздрями, которые медленно и ритмично расширяются и сужаются, Каран вдыхает ароматы мирра, которым во время проведения ритуала освящения церкви был помазан алтарь и часть новых церковных реликвий, а еще запах ладана из нескольких кадильниц, и неожиданно, в кульминационный момент церемонии освящения, когда внутри собора торжественно раздается «Благословенно и знаменано», как человек, которому вдруг в одночасье становится все равно, идет и, сопровождаемый взглядами всех присутствующих, направляется к выходу из нового грандиозного храма.
Голографическая трансляция, нацеленная на широкую аудиторию консархии не показывает этого ухода ключевого лица. Из своей мультимедийной лаборатории Слободан Савин переключается на частоту внутренней консархической службы передачи голографических изображений. Только часть присутствующих, служба наблюдения и Слободан Савин могли заметить отсутствующий взгляд Консарха и увидеть, как он направляется к выходу из храма.
— Беру руководство на себя. Впредь слушайте только мои указания! — все операторы и режиссеры официальных мультимедиа услышали произнесенный строгим тоном приказ и узнали голос начальника Управления наблюдения Консархийской гвардии.
Руководство официального мультимедиа консархии получило инструкции от Управления наблюдения о том, что момент, когда Каран покидает церковь, не должен транслироваться по официальным каналам мультимедиа СКМ. Для консархийской публики Каран все еще присутствует на церемонии.
В своей мультимедийной лаборатории Савин следит за реакцией консархийских чиновников и иностранных гостей, наблюдая за выражением их лиц, одного за другим. Каллистрат лишь на мгновение незаметно бросает взгляд на уходящего консарха, но быстро возвращается к церемонии, которой он руководит. Савин приближает изображение и сосредотачивается на довольном взгляде консархийского Аполлона, потом на лице сикстинского представителя Буонависты, который обменивается удивленными взглядами с Евой фон Хохштайн.
Слободан Савин опускает взгляд. Основная часть присутствующих может лишь смутно догадываться, что случилось с консархом после внезапной потери жены, и только Слободан Савин точно знает, что происходит в голове его школьного друга Славена Паканского.
Передача, не считая ухода консарха, проходит гладко, поскольку, согласно конкретным указаниям начальника Управления наблюдения, больше снимались действия гиперепископа Каллистрата и его сотрудников, и лишь иногда общим планом показывали людей, заполнивших новую соборную церковь НОУЦ, и крупными планами некоторых неизвестных посетителей и детей, а из важных гостей в основном кардинала Буонависту, иногда Еву фон Хохштайн, иногда и других участников церемонии, среди которых все чаще, следуя указаниям начальника Управления, камеры фокусировались на счастливо улыбающемся лице Антона Полякова.
Славен Паканский, он же Каран Великий, Принцепс и неприкосновенный властитель консархии с отсутствующим выражением лица постепенно отдаляется от Церкви «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма», выходит из круга Корабля, распускает личную охрану из консархических гвардейцев, отказывается от предложения Даниила, своего Первого дворецкого, проводить его, так что тот лишь успевает шепнуть: «Тело мадам исчезло, ее молекулы два часа назад смешались с атмосферой консархии», на что Паканский не обращает никакого внимания, а лишь забирает у него черный портфель и, приказав свите оставить его совсем одного, направляется к берегу реки, а там, уже отрешенный от всего и равнодушный к окружающей реальности, которую он больше не хочет видеть, садится на скамейку на берегу Вардаксиоса, открывает портфель и включает расположенный в нем голографический плеер, активируя команду широкой проекции.
Широкий экран! — говорит он с улыбкой на лице, и в тот же момент в пространстве над рекой, продолжающей течь вяло и безразлично, открывается широкое облако голографического изображения, в котором движется черно-белый мир, с мельчайшими подробностями созданный его бывшим школьным приятелем. Движутся лица прохожих из далекого прошлого, видны прибрежные кварталы, рыбаки, забрасывающие удочки в глубокую воду, эхом отдаются озорные крики детей и подростков, ныряющих и плавающих в водах теперь уже быстрой реки, плеск реки становится все громче, а до ноздрей Славена Паканского доходит ее забытое дыхание, запах водорослей, разносящийся из голографического шестимерного обмана, который виртуозно создал мастер голографии Слободан Савин в своем давно заказанном шедевре. На своем лице Славен почувствовал легкое касание теплого весеннего ветерка, дующего из прошлого, и привлеченный волшебством мастерски созданной ретро-иллюзии, забыв, что он Каран, и оставив позади все мифы и претензии жизни, которую он вел до сих пор, он раздевается и, оставшись в чем мать родила, словно находясь в собственной ванной, он стоит на набережной в центре своей консархии и, вернувшись в детство, вновь став ребенком, под равнодушными взглядами нескольких любителей коктейлей с марихуаной и других психотропных напитков фирмы «Колегнар», Паканский шагает во влекущую его иллюзию, которой он хотел отдаться полностью и навсегда.
СМИ сообщили о понесенной тяжелой утрате. Официально объявлено о смерти Карана Великого, консарха «здоровое сердце», у которого, как говорилось в траурных выпусках новостей консархийских средств массовой информации мультимедийным сообщениям, «от горя в связи с безвозвратной утратой любимой супруги неожиданно остановилось большое и горячее сердце»…
Официальные похороны прошли в мавзолейной усыпальнице в виде пирамиды, специально построенной для первого консарха Корабля и Прибрежья, после того как Совет консархии по сокращенной процедуре избрал несостоявшегося биржарха Антона Полякова полноправным преемником покойного. Присутствие папского нунция и европредставительницы Евы фон Хохштайн симультанно используется для проведения его интронизации и для немедленного выражения признания личности нового консарха двумя важнейшими европеальными институтами, универсальной Сикстинской церковью и Европеальным Союзом как гражданской структурой конфедерации консархий. Аудиенция широко транслировалась по центральному консархийскому мультимедийному каналу.
Чего общественность не знает, так это, что первым решением вновь назначенного консарха является подписание указа о балансировании храмов в Консархии Корабля и Прибрежья. В соответствии с ним на самую высокую платформу главного здания Корабля каждые три минуты поднимаются по очереди то новая соборная церковь «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма» и раздается звон с десяти колоколен, то новая мечеть с десятью минаретами, с которых звучит соответствующий азан.[20]
Пролетая над городом на служебном самолете и впервые избегая контакта со своим местным любовником в обличье священнослужителя, Ева фон Хохштайн наблюдала за сменой храмов на самой высокой платформе по принципу качелей-балансиров — как это было определено в соглашении между заинтересованными домицильными сторонами. Она созерцает подъем и опускание храмов, и в ее взгляде Буонависта, сидящий в самолетном кресле напротив нее, читает решимость Евы энергично выступить за дальнейшую отсрочку перехода этой консархии из третьего во второй европеальный круг.
— Они еще не дозрели, — говорит взгляд европредставительницы, смотрящей на гигантское здание Корабля и на огромную доску-качалку с двумя храмами, расположенными на самой высокой платформе, которые, если смотреть на них с высоты, выглядели и функционировали как безупречное механическое устройство.
— Так и должно быть! — сказал Буонависта, глядя на личный коммуникатор, на котором он закончил писать благодарственное послание шейху Ясину аль-Хашеми, и откинулся к спинке удобного кресла самолета, который летел с реактивным шумом, в одно мгновение исчезнув из вида, направляясь на север континента, в Брюссельский дворец Европеального Союза, где его ждет Рудольф фон Пфеллер, чтобы за заслуги перед Союзом вручить ему орден Звезды первой степени с голубой лентой.
Здравствуй, Старик, — гласит сообщение от Юго, про которое Слободан Савин вспомнил только что. — Улетаю в другое место. Я не один. Ее зовут Злата. Когда ты будешь это читать, мы со Златой будем далеко, в какой-нибудь другой консархии, где есть свобода полета. Остаемся на связи. Может быть, редкой, но меткой.☺
Как всегда.
Я тебя люблю.
Юго.
Пока Слободан Савин пялился в письмо, у него начался легкий тик. Некоторое время он пытался понять, к чему относится как всегда, к предыдущему или последующему предложению… Но ответа так и не нашел.
Он оставляет коммуникатор и идет в свою мультимедийную лабораторию.
По накопленному опыту он знает, что такая смесь боли и одиночества лучше всего побеждается трудом, а обманная сущность действительности — реальностью какой-нибудь самолично созданной иллюзии.
Он посмотрел в окно, не увидит ли сына, летящего куда-то по ночному своду. Ночь была ясная. На вершине горы четко выделялся ярко освещенный контур огромного креста. Сооружение, окутанное прозрачным облаком и вырываемое из темноты искрами многочисленных электрических разрядов, выглядит жутко. Затем его взгляд падает на залитое светом здание Корабля, крупнейшего объекта консархии, которое по случаю предстоящих рождественско-новогодних праздников, переливаясь десятками цветов и сотнями оттенков, сияет многочисленными огромными надписями: Merry Christmas! 2040! Happy New Year! The Ship, our consarchy! — а на самом его верху качаются очертания двух гигантских храмов.