Жиль Л. не добавляет «во имя нашей прежней любви», но это подразумевается. Он только что признал, что был влюблен в Катрин.

Время словно бы застыло на мгновение, все присутствующие смотрят на любовников, и я тоже смотрю – как посторонний, как зритель в зале кинотеатра ударную заключительную сцену фильма. Наступил кульминационный момент процесса.

Председатель суда обращается к Катрин:

– Мадам Дюпюи, вам есть что ответить месье Лансье?

Я вдруг пугаюсь: что, если его вмешательство погасило порыв моей жены сказать правду? Разве она не собиралась ответить по собственной воле? Вдруг она теперь решит промолчать? На мгновение я перестаю понимать, чего хочу, чтобы Катрин продолжила упорствовать или призналась… На месте этого человека – странно, что я могу представить себя на его месте! – я ждал бы признания. Таким образом, я хочу, чтобы моя жена призналась. Чтобы все узнали правду, чтобы все закончилось. Я ведь уже ее знаю. Мне нечего узнавать. Но я думаю об Анаис, встречаюсь с ней взглядом. Глаза дочери говорят: «Она не может признаться». Отсюда следуют две вещи: Анаис не в силах даже мысленно допустить, что ее мать виновна; Анаис не хочет, чтобы Катрин признавалась, даже если она виновна. Признаться – значит отречься. От свободы, от нас… Бросить нас, предать нас. Она не может признаться. Ради нас…

Катрин подходит к микрофону. Люди за нашими спинами затаили дыхание.

– Я… да… это я… убила Беатрис.

Зал потрясен. По рядам пробегает ропот, и председатель суда не грозится удалить людей из зала: никто не может остаться равнодушным к этому воплю отчаяния, разве что адвокат противной стороны, получивший неожиданный шанс выиграть дело. Катрин сказала правду, и законнику не придется доказывать ее вину, выбиваясь из сил.