То, чего я опасалась, произошло: меня вызвали в полицию. На разговор. Там поняли, что по свистку я не являюсь, и мы нашли компромиссное решение. Встреча состоится, когда я смогу отправиться в Ла-Рошель. Кроме того, меня попросили пообщаться с некой мадам Дютрей, которой поручено проанализировать личность Катрин. Я воспользовалась случаем, чтобы посетить сестру в тюрьме. Первое свидание вышло очень тяжелым. Потрясенная новым обликом Катрин, я что-то лепетала, путалась в словах, боялась, что нас услышат, и ушла в слезах и фрустрации.

Три момента, три встречи, три причины страшиться. Я проделала путь от Гренобля до Ла-Рошели почти не дыша. Два дня мне было физически больно есть: в желудке поселился страх.

Мама ждала меня дома, в Ла-Флот. Я кинулась в ее объятия. Не уверена, что подобное с нами хоть раз бывало за всю предыдущую жизнь, мы всегда соблюдали некоторую дистанцию. Может, это слишком сильно сказано, но я считала, что меня мама любит меньше, чем Катрин. Она была любимицей. С годами это впечатление усилилось, ведь теперь мама и Катрин еще и живут совсем близко друг от друга. Я изначально не хотела расставаться с горами и, получив диплом, отправилась туда. Несмотря на нашу с Кэти тесную связь, мы виделись раз или два в году.

Удивительно, но я никогда не завидовала старшей сестре. Не ревновала. Совсем наоборот. Она была для меня образцом. В детстве Кэти много лет занималась мной, оставалась моей «маленькой мамой». По очень простой причине: наш отец умер вскоре после моего рождения, мама сначала впала в депрессию, а потом с головой ушла в работу, чтобы задавить горе, и часто отсутствовала. Вот Кэти и стала для меня больше чем сестрой.

Все это я изложила мадам Дютрей. Рассказала о преданности сестры, ее чувстве ответственности, любви ко мне, умении заменять мать и все это несмотря на тоску по отцу. Я часто говорю «ее отец» – как будто он не был и моим! – потому что не знала его. Во всяком случае, воспоминаний о нем у меня не сохранилось. Единственное, что я унаследовала от родителя, – чувство вины. Он умер, когда мне исполнилось два месяца, и я всегда считала это знаком, думала, что все случилось из-за меня. Ничего случайного, конечно же, не было, и я всю жизнь жила с грузом, тяжко давившим на детское сердце. Однажды я все рассказала маме: побывала у психотерапевта и поняла, что должна открыться. Она удивилась, нет – поразилась! – «такой нелепице», а я вот не удивилась маминому удивлению: хорошим психологом она никогда не была. Она смотрит поверх, видит лишь то, что ее устраивает, да и то иногда. Тем не менее мама сказала, что ей очень жаль, и с того момента наши отношения слегка расклинились. Это случилось пять лет назад, уже после моего отъезда.

Полицейским я объяснила, что живу далеко, что к моменту «печального происшествия» не виделась с сестрой с Рождества и потому была не в курсе событий. Они выложили на стол историю нашей смс-переписки, и я похолодела. Они знали, как тесно мы связаны – прочли сообщения за много недель, а еще были в курсе, что мы часами разговаривали по телефону. Хорошо хоть понятия не имели о чем (ой ли?).

Я никогда не получала от сестры компрометирующих сообщений о ее намерениях или совершенном поступке, но в телефонном разговоре, состоявшемся после того, как Жиль Лансье бросил ее, она заявила, что его убьет. Скажу честно, я не приняла обещание всерьез. Расценила его как слова оскорбленной и разгневанной женщины, которая скоро остынет. Брошенная угроза была не в духе Катрин, и я, хихикнув, произнесла: «Да ладно тебе, Кэти, не говори глупостей!» Разве могла я подумать, что сестра была вполне серьезна и уже обдумывает, как это сделать? Она собиралась убить Жиля… но передумала и решила прикончить его жену. У полицейских наверняка есть полная подборка страстных посланий, сообщений от раздосадованной любовницы, от безутешной женщины… Я беспокоилась из-за этих сообщений: в них было многовато слишком сильных слов, отдававших безумием. Катрин с ума сходила по Жилю, глупо это отрицать.

Во время допроса я старалась скрыть страх, у меня дрожали руки, так что один из офицеров даже спросил несколько раз, все ли в порядке. Я назвала себя впечатлительной натурой, объяснила, что вся эта ситуация – арест сестры, трудности в семье, допрос – вгоняет меня в сильный стресс. Он сделал вид, что верит, но все-таки трижды задал один и тот же вопрос, меняя формулировку: «Сестра делилась с вами намерениями?», «Вы были в курсе?» и т. д. Я отрицала, и мне хватило дерзости заявить, что они обращаются с Кэти, как с преступницей, хотя до приговора суда она считается невиновной. И добавила: «Никто в окружении сестры не верит, что она совершила это гнусное преступление».

Я сделала все возможное, чтобы защитить ее, и, надеюсь, была максимально убедительна, хотя почти уверена, что моя сестра – убийца.

Во время свидания в тюрьме я, естественно, не могла поговорить с ней откровенно – боялась, что нас могут подслушивать, – но все прочла по ее глазам. Она это сделала. Перед отъездом в Гренобль я зашла к Марку и детям, но пробыла с ними недолго, сославшись на срочное дело. Я отказалась от предложения провести день вместе и поняла по взгляду Анаис, что она разочарована и не понимает в чем дело. Мне стало не по себе, было неловко перед Марком, я боялась, что он вытянет из меня правду.

Я всегда прекрасно относилась к Марку. Мама права, он хороший, правильный человек, но Катрин – сложная натура… Не думаю, что он видел ее темное «Я», и не хочу открывать ему глаза, рассказывать, чем она занималась, когда он был на работе, а дети в школе.

Я почти сбежала из Ла-Рошели и возвращалась в Гренобль с растущим чувством тревоги в душе. Смотрела на отражающееся в зеркале лицо похожей на меня женщины, которая кажется… трусливой и эгоистичной. Я чувствую вину и, буду честна, стыд. На мне лежит ответственность. Не перестаю спрашивать себя, что было бы, восприми я слова сестры всерьез. Возможно, я должна была поверить в угрозу, вслушаться в интонацию, оценить уровень ее страдания. Нужно было разубедить Катрин, заставить ее сходить к психологу или даже к психиатру. Предупредить Марка, в конце концов… И ничего бы не случилось. Она бы не устранила невинную соперницу. Не попала бы в тюрьму. Семья и дети не пострадали бы от последствий ее поступка и были бы счастливы. Беатрис Лансье, ее семья и дети не знали бы горя. Моментами я чувствую, что виновата в гибели этой женщины, и готова сломаться.