Моя милая маленькая дочка в больнице… Я бы соврал, сказав, что удивлен. Уже много месяцев ей было плохо. Я это видел, но отказывался признавать серьезность положения. Я, ее отец, был не способен принять решение. Боялся, что она меня возненавидит. И надеялся, что однажды она сама справится… каким-нибудь волшебным образом. Но трудности оказались слишком крупными. Анаис в депрессии. И это очень опасно.

Я злюсь на себя за то, что смотрел и не видел, ослепленный доверием, которое вопреки здравому смыслу испытывал к дочери. Я констатировал, но не реагировал, и теперь мне стыдно. Что было бы, не подай мадам Лекур сигнал бедствия? Я отец Анаис, и да, мне стыдно. За недосмотр. Никто ни в чем меня не обвинил, всем известна наша сложная ситуация, но я должен был оставаться бдительным. Мне следовало настоять, заставить дочь поговорить с доктором, возобновить сеансы у психолога, силой запереть ее в больнице… Нужно было понять, что только любовью дела не поправишь.

Никогда не думал, что отцовство – такое трудное дело.

Катрин позвонила на городской телефон – Жозетта все рассказала на последнем свидании – и упрекнула за то, что не поставил ее в известность сам, нарушив родительский долг. Она как будто забыла, что в тюрьму позвонить невозможно…

Ладно, я должен был дозвониться и попросить, чтобы ей передали сообщение: «Свяжитесь с Марком».

– Я все еще ее мать! – кричала Кэти в трубку, а мне в голову пришла неприятная мысль: «С чего она решила, что может мне выговаривать?! Какая она, к дьяволу, мать через столько лет?» Я промолчал, чтобы не уподобляться бывшей жене, и мы поговорили как двое взрослых людей, я описал свой визит к психиатру и постарался успокоить Кэти, раз уж дал себе труд изображать уверенность. На прощание Катрин шепнула: «Все это – моя вина…» Наконец-то здравая мысль. Отвечать я не стал.