Воскресенье, 6 апреля 2003 г.: последний раз, когда я увижусь с моей матерью

Я зарядилась, как батарейка, перед тем как войти в комнату для свиданий. Говорила себе, что пришла последний раз и больше всего этого цирка – вызова, проверки документов, сдачи личных вещей, обыска, прохождения через воротца безопасности (поневоле решишь, что в чем-то виновата!) – не случится. Последний раз. Я сцепила зубы.

Первыми зашли бабуля Жо и Фло. Мне требуется встреча наедине, и я жду, мысленно повторяя текст. Четыре истины. Ничего больше. Ни слова. Сделать ей больно – вот зачем я пришла. Пусть мерзавка поймет, каково мне было все это время…

Бабуля и Фло вышли, лицо у брата было заплаканное. Я обняла его, и мои руки сами собой сжались в кулаки от злости. Сейчас сразимся, убийца! Я все тебе выскажу.

– Ты пришла, моя дорогая! – радостно произнесла она.

Именно так она и должна была себя повести. Я посмотрела без улыбки. Просверлила черными глазами и поставила на место:

– Нет больше никакой «моей дорогой», мама. С этим покончено.

Она явно не ожидала нападения. Я села напротив нее, а она воскликнула:

– Как ты похудела!

– Да что ты говоришь! Дело не в диете, мама, а в тебе. Это твоя вина. У меня пропал аппетит. А ты что думала? Считала, легко переварить известие о том, что твоя мать – преступница?

Она опустила голову и пробормотала:

– Мне очень жаль…

– Жаль?! Чего тебе жаль? Жаль, что кого-то убила? Что испортила наши жизни? Черт, черт, черт! Ты даже прощения в суде попросила не у нас!

Ладно, все… Не стану излагать (все равно точно не получится), что мы друг другу наговорили. Я все ей выложила. Отделала по полной программе.

Единственное, что она сумела произнести: «Я понимаю, почему ты в такой ярости…» И еще, в самом конце: «Надеюсь, однажды ты сможешь меня простить». Простить? Она это всерьез? Да никогда в жизни!!!

Я вскочила. Задолго до окончания отведенного времени свидания. И выдала примерно такой монолог:

– Посмотри на меня внимательно, мама, потому что это наша последняя встреча! Воспользуйся случаем! Я не стану ездить ни в Ренн, ни в другое место, ни в ближайшее время, ни через двадцать, ни через двадцать восемь ближайших лет! И не пиши мне, не трать зря время: я не отвечу. У меня больше нет матери, ясно? Поставь на мне крест, забудь меня, как забыла всех нас в тот день, когда пошла убивать ту женщину! И покрыла себя позором навечно. У тебя остался только сын. Запомни хорошенько!.. Скажи спасибо, что он по-прежнему тебя любит. Ты этого не заслуживаешь. Ты мне омерзительна.

Она вскрикнула и зарыдала. Да, я довела до слез свою мать. И что? Это такой пустяк по сравнению со слезами, что мы пролили, со всем, что нам пришлось вынести из-за нее.

Странно себя чувствуешь, когда орешь на мать, изничтожаешь ее, но я за две недели накопила злости больше, чем за два последних года. Кажется, я ее испепелила…

Вот таким будет ее последнее воспоминание обо мне: тощая фигурка в комнате-зоне, волосы стоят дыбом, как после драки, выпученные глаза пылают гневом, указательный палец обвиняющим жестом наставлен на нее. Она как будто снова вернулась на скамью подсудимых, а я суд и жюри присяжных в одном лице. Я вынесла приговор: мое молчание и отсутствие навеки вечные. Приговор обжалованию не подлежит.