Вторник, 1 апреля 2003 г.

Фло целый день доставал меня первоапрельскими шутками и цеплял к спине рыбок, я притворялась, что заметила не сразу, потом рычала на него, а он смеялся. Меня это раздражало, но я и завидовала брату… У него еще получается смеяться, а может, и забывать. У меня не выходит. Я чувствую гнев, и он не остывает, только растет. Ненавижу несправедливость, а то, что со мной случилось, несправедливо. Почему со мной? Что я такого сделала? Чем заслужила такую мать? Я в детстве творила слишком много глупостей? Разбила семейную вазу… Допивала остатки вина из бокалов 14 июля? За какой грех со мной такое сделали?

После ужина я поговорила об этом с папой (мы давно так не беседовали!). Он повторил, что я ни в чем не виновата. Вся вина только на маме. Тут я решила вернуться к заключению экспертов – к расстройству чего-то-там-не-знаю-чего… «Пограничное состояние», напомнил папа, и я поинтересовалась, с чем это едят. Он объяснил – простыми словами и наверняка не слишком близко к реальности, – что при таком нарушении человек становится крайне нестабильным, боится быть отторгнутым окружающими. Эксперты говорили о скачках настроения, приступах гнева, странных и чрезмерно резких перепадах настроения. Я не знала, что дело не только в дурном характере, но и в психических неполадках. В этот момент я поняла, что папе не всегда было так уж весело с мамой. Она устраивала сцены, упрекала его (часто по поводу его работы), они ругались… Мне наверняка известна сотая доля. Папа признался: «Нам не всегда было легко…» По-французски это называется «литота» (мы недавно ее проходили). Углубляться в тему я не стала – почувствовала, что папа сегодня вечером не хочет распространяться на эту тему, – но ничего не поняла в истории с расставанием. Мою мать в детстве не бросали, так почему же она боится этого, став взрослой? Скажу честно, я не врубаюсь…