Сенат кипел и бурлил. Но не из-за фальшивых монет, не из-за цен на дрова и даже не из-за неутешительных новостей, приходящих из Британии, где вспыхнуло восстание.
У отцов-основателей был совсем другой повод поволноваться.
— Богохульство! — кричал один из обладателей тоги, указывая на виновного. — Я требую удалить из сената Публия Аврелия Стация, осквернителя гробниц!
Патриций даже не обернулся в сторону кричавшего: конечно же, это кто-то из семьи Корнелиев или Эмилиев или кто-нибудь из их друзей.
«Когда флейта без конца повторяет одну и ту же ноту, даже те, кто ранее фальшивил, легко присоединяются к общему хору!» — с горечью подумал он, заметив, что нападает на него не только старая знать, но и новые сенаторы, которые лишь недавно оказалась в курии.
— Этот Стаций даже не смог изъять непристойные светильники! Конечно, у него самого дома их целая коллекция… Вы же знаете, как опустились аристократы. Но теперь хватит, нам нужны здесь новые люди, которые сами всего добились!
«За чужой счёт!» — с досадой подумал Аврелий, который всегда поддерживал идею привлечь в курию магнатов из провинций, но теперь в растерянности задавался вопросом, а будет ли толк от этой перемены, если власть способна так быстро коррумпировать любого. В чём резон менять знатных консулов или представителей городского плебса на выскочек — богатых, но лишённых культуры, традиций и понимания государства, для кого Рим стал синонимом не столько цивилизации, сколько взяток и высоких доходов.
— Обвиняю сенатора Стация в том, что он осквернил могилу Метеллы Секунды Изаврик в гнусной и отвратительной форме! — заявил наконец один из друзей Катулла, глядя на патриция словно лев, желающий поскорее выпустить кишки газели, за которой давно охотился.
Очевидно, Аппий, получив монету, решил начать открытую войну, уверенный в широкой поддержке. Обвинить обвинителя — самый простой и грубый приём, чтобы заставить умолкнуть правду.
И действительно:
— Благородные отцы-основатели, я обвиняю…
— Досточтимые коллеги, это просто позор дня нашего собрания — обсуждать подобное кощунство…
— Я присоединяюсь, отцы-основатели!
— Это недопустимое оскорбление!
— Глубоко почитая мою священную обязанность, которой некоторые из нас, бесспорно, недостойны, я обвиняю…
Аврелий почувствовал, как его охватила нестерпимая скука. Правильно поступил Порций Коммиан, когда осознанно отказался от перспектив занять сенаторское кресло.
— Обвиняю… Обвиняю… Обвиняю…
— Хватит! — решительно произнёс Аврелий и, поднявшись во весь рост, прервал эту жалкую литанию.
Отцы-основатели поразились: редкие выступления; Публия Аврелия в курии всегда были ироничными, иногда даже ядовитыми, но, так или иначе, он произносил их с улыбкой, как бы подчёркивая свою отстранённость от мелочных происков коллег. Теперь же благородный Стаций, похоже, говорил более чем серьёзно.
— Это я обвиняю вас, уважаемые коллеги! Обвиняю в том, что вы используете это высокое собрание для достижения своих тайных целей, для того, чтобы протаскивать нормы и законы, идущие на пользу вашим сомнительным сделкам, манипулируете римскими законами; чтобы увеличить свои грязные доходы. Я обвиняю вас в мошенничестве, нанесении ущерба горожанам, которые платят огромную арендную плату за непригодные для жилья, принадлежащие вам квартиры. Вы заставляете их отдавать в казну немалую часть заработков в виде налогов и при этом набиваете свои кошельки, отдавая общественные работы на откуп подрядчикам-мошенникам. Что случилось с Сицилийским акведуком, Эмилий? В Панормуме всё ещё нет воды. А как идёт расширение Малой Фламиниевой дороги, Корнелий? На стройке каждый день считают погибших. Сколько доходов приносят тебе твои бордели, Лентулий? И будь спокоен, принесут ещё больше, как только протащишь закон, который запрещает проституцию на улице. И уж точно, Страбон, твои гладиаторские школы обогатят тебя, когда добьёшься ограничения императорских представлений!
— Аврелий, ты сошёл с ума? — потянул его за тогу коллега, который сначала даже отвернулся, притворившись, будто не имеет к нему никакого отношения.
— Стаций, это уже слишком! Должен попросить тебя покинуть собрание! — прогремел старейшина в полнейшей тишине, настолько были ошеломлены присутствующие.
— Да, я покину собрание. И навсегда! — заявил Аврелий и спокойно направился к выходу. И только оказавшись на ступенях курии, в полной мере понял, что сделал, но вместо сожаления ощутил облегчение и радость освобождения.
На улице несколько ребятишек играли с куском какой-то старой ткани — кто перетянет его на свою сторону.
— Возьмите эту, она целее! — крикнул им Аврелий, снимая тогу с латиклавией. И оставшись в тунике и простом плаще, какой носят все горожане, посвистывая, направился к домусу на Виминальском холме.
— Ты говоришь, я могла бы быть наследницей Катулла? — пролепетала Примилла.
Девушка спокойно сидела в таблинуме и внимательно, с немым изумлением слушала историю своего рождения.
— У меня нет настоящих доказательств, — уточнил Аврелий, — но в любом случае дело будет тянуться долго. Однако в результате ты можешь получить вполне даже достойное приданое. Я уже передал верховной жрице опал, который нашёл на могиле твоей матери. Квинция надеется, что ты в ближайшее время переедешь в Дом Весты, теперь, когда не боишься больше, что тебя заставят стать весталкой.
— Тебя не огорчает, что я уйду, сенатор? — спросила Примилла, помрачнев.
— У хозяина немало других причин для огорчения! — вмешался Кастор, отодвигая штору. — И прекрати называть его сенатором, он скоро покинет курию!
— Это одна из твоих глупых шуток, не так ли, Кастор? — воскликнул Парис, услышавший, проходя мимо, потрясшую его новость. Побледнев как полотно, он обратился к Аврелию. — Господин, ты не можешь этого сделать! Подумай о своём благороднейшем роде, о предках, которые веками занимали самые высокие должности в республике, о твоих выдающихся коллегах!
— Именно для того, чтобы избавиться от соседства этих кудахчущих кур, я и решил больше не ступать ногой в этот курятник! — взорвался патриций.
— У тебя возникли неприятности из-за расследования, которое касается меня? — озабоченно спросила Примилла.
— Небольшие трудности, но в любом случае они того стоили, — улыбнулся Аврелий, заставив девушку покраснеть до кончиков ушей. — Вскоре стану частным лицом. «Живи скрытно!» — учит Эпикур. Именно это я и намерен теперь делать. Стану наслаждаться богатством, женщинами, книгами, путешествиями, пока ещё не слишком поздно. Что я там делаю, на этом стуле в курии?
— У тебя есть обязанность по отношению к римскому народу, — произнёс потрясённый до глубины души Парис, единственный во всём Городе, кто верил в высокую сенаторскую миссию.
— Слушай, Парис, не пытайся переубедить его. Надо подождать, пока он немного остынет, — предложил Кастор, уводя управляющего.
— Я тоже ухожу, — заявила Примилла, несколько обиженная.
Тётушка была права, когда говорила о мужчинах: после ночи любви они забывают обо всём, думая только о политике или о соревнованиях колесниц в цирке… Она уйдёт в Дом Весты, он больше не пугает её, ведь теперь у неё появилась надежда на будущее. Понятно, это заслуга сенатора, наверное, ей даже стоит поблагодарить его. Но вообще-то, если разобраться, она уже отблагодарила его в полной мере и не считает, что должна ещё что-то. Только такой хамоватый распутник, как Порций Коммиан, мог воспользоваться женщиной, оказавшейся в трудном положении. Но кстати, по поводу Порция, тут, пожалуй, можно кое-чему и порадоваться…
«Отныне и впредь мне не нужна больше твоя помощь, мой дорогой бывший сенатор. Я получила предложение выйти замуж! От моего опекуна. С некоторым запозданием, но это лучше, чем ничего. И теперь раздумываю, принимать его или нет. Может быть, в моём новом положении я могла бы найти кого-то и получше, хотя бы помоложе и побогаче…» — рассуждала девушка, в глазах которой мираж свадебного покрывала совершил чудо — стёр образ коварного соблазнителя, распутника, порочного подлеца и заменил его предлагающим обручальное кольцо человеком, которого вполне можно рассматривать всерьёз.
Оставшись один, Аврелий ушёл в свой небольшой личный кабинет. И пусть они все катятся в Тартар, ему нет больше никакого дела ни до кого, выругался он.
Теперь он свободен и может заняться всем тем, на что раньше*-никогда не хватало времени, порадовался он, пока не заметил, что делать ему в общем-то и нечего.
Он зажёг лампу и посмотрел на бюст Эпикура, словно спрашивая совета. Но ответа не услышал. А ему необходимо было действовать, направить куда-то свою энергию, успокоить раненую гордость и приглушить кипевшую в душе злость.
Дело Тиберия было ещё не закончено, и никто не собирался заниматься им. Как частное лицо, распоряжающееся своим временем, свободный в своих поступках и без горячего дыхания верховной жрицы на затылке, Аврелий мог бы теперь увязать это дело с фальшивомонетчиками и предполагаемым самоубийством авгура.
Нужно всего лишь выслушать ещё нескольких свидетелей и прежде всего ту женщину, которая, казалось, всегда опережает его на несколько шагов. Потом повидать Амальфузию, хотя теперь стало ясно, что она не имеет никакого отношения к брошенной девочке. А может быть, Барбула, тот самый нищий, что-то заметил и не понял, насколько это важно, если, конечно, удастся разобрать его бред…
Взгляд Аврелия упал на окно над дверью. Свет там меркнул, и клепсидра[85] отмечала одиннадцатый час короткого зимнего дня. Где сейчас находится Барбула? В каком-нибудь укрытии или всё там же, на тротуаре, среди других несчастных, которые даже зимой не могут провести ночь под крышей? А если он не совсем сумасшедший? Что, если сможет заговорить нормально, сидя в тепле, перед хорошей тарелкой супа?
Сенатор — а он всё ещё сенатор, пока курия не примет решения о сложении его полномочий и уходе из общественной жизни! — вышел из кабинета и широкими шагами пересёк атриум. Он не стал звать раба, чтобы надеть плащ или сопроводить его с фонарём. Он ни в ком не нуждался.
Зимний холод принял его в свои объятия, заставив ускорить шаг.
Он один, он свободен, он римлянин.
Не страшно, что придётся начать всё сначала, подумал он, уверенно спускаясь по викус Патрициус.