Храм Великой Матери заполняла набожная толпа. Аврелию удалось попасть на церемонию, притворившись неофитом, и теперь, зажатый со всех сторон, он пытался протиснуться между верующими, которые напирали изо всех сил. Толпа заслоняла вход, и ему приходилось иногда привставать на цыпочки, чтобы рассмотреть людей, валом валивших в храм.

Место для свидания, конечно, не самое подходящее, говорил себе патриций, зато, встретившись с ним в толпе, Камилла не рисковала своей безупречной репутацией.

Аврелий не сомневался, что она придёт. На этот раз записку ей передала подруга служанки Пом-понии, которая притворилась, будто нашла её на полу в атриуме.

Короткое послание, несколько слов, способных убедить человека с нечистой совестью:

«Жду тебя в храме Кибелы завтра, чтобы поговорить об одной серёжке и о давней ране…»

Глядя на всю эту толпу бедно одетых рабов, галдящих простолюдинок, истеричных юношей и набожных стариков, патриций испугался было, что ошибся: может, девушка, прочитала его записку и, не поняв, выбросила, решив, что это очередная попытка какого-нибудь назойливого поклонника встретиться с ней…

«Нет!» — обрадовался сенатор, увидев Камиллу у входа. Она стояла выпрямившись, недвижно, словно статуя, тёмная вуаль скрывала дивной красоты лицо и прелестную линию плеч.

И под вуалью, отражая свет факелов, поблёскивали золотые полулуния…

— Что ты хотел сказать своей запиской? — прямо спросила она, как только Аврелий оказался рядом.

— Ты прекрасно знаешь, Камилла, что я имел в виду. Или, может быть, я должен называть тебя Лучиллой? — произнёс Аврелий, и его слова, как ни старался, прозвучали в высшей степени грубо.

— Ты сошёл с ума, — прошептала она сквозь зубы.

— Не думаю. Даже готов поспорить, что это красивое украшение скрывает некую тайну… — возразил патриций, ласково коснувшись её уха.

Женщина вздрогнула от его прикосновения и отпрянула, словно от ожога.

— А тут, — продолжал Аврелий, спокойно положив руку на её бедро, — тут должен быть старый шрам…

— Повторяю, ты сошёл с ума, — ледяным тоном произнесла Камилла. — И если тебя покинул разум, то постарайся хотя бы вспомнить, что я — матрона, а не проститутка, и убери немедленно свои руки!

Аврелий и не подумал повиноваться, воспользовавшись напором толпы, он ещё сильнее приблизился к девушке, так что их тела оказались прижатыми друг к другу, и он ощутил на своей шее её горячее дыхание и лёгкий запах её кожи — аромат шиповника, нет сомнений!

Возбуждённый резкими звуками труб, ритмичным стуком барабанов и неожиданным прикосновением к тёплой коже, Аврелий осмелел.

— Отодвинься, это храм, а не публичный дом, — холодно приказала Камилла.

— Меня сводит с ума эта чужеземная музыка, в ней столько приятного сладострастия, — ответил патриций, надеясь, что ужасная Великая Мать слишком занята мольбами своих приверженцев, чтобы расслышать его слова. — И мне кажется, тебе она тоже нравилась, обожаемая Лучилла, когда ты приходила сюда с Панецием…

— Хватит! Не думаешь ли ты, что я позволю тебе распространять эту глупую ложь? Я — не Лучилла, я уже сказала тебе это! — возразила девушка, высвобождаясь.

— Докажи! — с вызовом потребовал Аврелий.

— Это что же, я должна обнажиться в общественном месте перед всеми этими квиритами, чтобы упрямый сенатор перестал портить мою репутацию нелепой выдумкой? — гневно воскликнула женщина.

— Совсем не обязательно здесь. Можно сделать это при личной встрече, только передо мной, — предложил Аврелий. И произнося эти слова, он почувствовал, как от множества противоречивых страстей у него закружилась голова: наглость его бесстыжей просьбы, нетерпение узнать правду, какой бы она ни оказалась, невысказанный стыд за то, что прибегает к шантажу, — всё это усиливалось неистовым желанием обладать ею.

А в самом дальнем уголке души, погребённый под остатками разума, таился жуткий страх, вдруг она — убийца. Подозрение это выросло в нём подобно какому-то ядовитому растению и усиливалось назойливым ритмом кимвалов и острым ароматом трав, горевших в священной жаровне.

Женщина не замедлила с ответом, и под грохот барабанов прозвучал бесстрастный голос:

— Завтра вечером постарайся, чтобы у тебя дома никого не было. Я приду.

Сказав это, Камилла повернулась и смешалась с безликой толпой. Аврелий поводил её взглядом, зачарованный лёгкой и величественной поступью.

Вот тогда он и увидел человека, прятавшегося за группой беременных матрон: Панеций, с мертвенно-бледным от злости лицом смотрел на светлый прямоугольник двери, за которым исчезла женщина.