В середине октября у Елены Семеновны собрались гости — несколько человек, принимавших участие в летнем расследовании по делу о Тенишевском кресте и о взорвавшемся самокате. Пришли Муркины (Витя к этому времени выписался на работу, передвигался, правда, с тростью), Таисия Кирилловна, Петр Алексеевич Кружков и, конечно, Потапов.
Вчера в музее «Русская старина» Кружков передал крест музею. Особых торжеств не было, просто подписали договор дарения — так Кружков захотел. Он долго сомневался, но все же, поговорив с отцом Иоанном, решил передать музею, а для церкви заказал копию. Тоже из серебра и драгоценных камней, и эмаль заказал.
Отец Иоанн согласился с ним. «Раз церковь этот крест продала княгине для музея, то пусть и будет в музее. Он уже не церкви принадлежит. Нам чужого не нужно. Богу послужим с новым крестом, тем более он такой же красивый, и не отличишь» — сказал отец Иоанн, принимая копию. А Тенишевский Таисия Кирилловна выставила в экспозицию. В общем, передача креста музею осуществилась без торжеств. И сегодня тоже грустно сидели. Да и откуда ж хорошему настроению быть если начали с поминок — Костю Разумова помянули.
— Он за меня погиб, — сказал Витя. — И мне теперь с этим жить. Я все свои поступки теперь с Костей сверять буду.
— Мы все одной нитью связаны. — Согласился Кружков. — Поступок одного
влечет последствия для другого. И не дано предугадать, куда нас эти последствия заведут. — Ему было и Челяпина жаль, запутался вконец этот парень, с детства запутался. Но признаться в жалости к убийце он не мог. Челяпин получил то, что заслужил.
— Омаровой условный срок дали. — угадав его мысли, произнес Потапов. — она только икону украла, про остальные дела сына не знала ничего. А икона недорогая.
— Для Шуры дорогая — духовная ценность велика. Хорошо, что икона не пострадала, и я смогла ее Шуре вернуть. — улыбнулась Леля. И вдруг спохватилась. — Да что ж не ест ничего никто?! Я так старалась, за мясом для котлет на рынок ходила.
— Очень вкусные котлеты. — улыбнулся Кружков. С теми, что в «Русском дворе» подают, даже и не сравнить. А я ведь не очень верил, что мы найдем преступника и будем это отмечать. Давайте за успех тоже выпьем, а то мы грустно как-то сидим… Все же это победа, а не поражение.
— В каждой победе есть малая толика поражения — философски произнес Потапов после того, как выпили (пили, конечно, коньяк — Кружков принес, ему из Франции кто-то привозил).
– “Вокруг меня лежат моих товарищей трупы, но победили мы. Мы победили, но лежат вокруг моих товарищей трупы”, — громко процитировала Леля и добавила, — Это Гейне. — Леля Шварц со студенческих лет любила немецкую поэзию, цитировала, правда, редко. Что это на нее нашло?
Однако Кружков решил гнуть свое. Не то чтобы он был от природы оптимистичен, оптимистичным его заставлял быть прагматизм: «слезами горю не поможешь», — часто повторяла его грибановская бабушка, мать отца.
— Мой отец был лучшим человеком в мире, — неожиданно сказал Кружков и опомнился: «коньяк что ли, действует? Зачем это я несу?». И добавил вслух
— Давайте выпьем и за его память.
— А не слишком ли скорый тост? Только что пили, пять минут прошло. — вставила правдорубка Таисия Кирилловна.
— Ничего. Иногда можно. А у нас именно такой случай. — возразил ее подчиненный Муркин. И добавил где-то слышанное, — Между первой и второй перерывчик небольшой.
Когда разлили, Потапов встал с поднятым бокалом и произнес
— За светлую память Алексея Михайловича Кружкова, невольника чести! Читал его личное дело внимательно, интересовался (Полуэктов по моей просьбе затребовал). — И добавил, обращаясь уже конкретно к младшему Кружкову. — Уверяю вас, батюшка ваш ни в чем не был виноват, и авария та отнюдь не по его вине произошла.
После того, как выпили и опять похвалили прекрасные телячьи котлеты Елены Семеновны, Таисия Кирилловна сказала.
— А я рада, что с крестом справедливо дело решилось. Он, конечно по праву принадлежит музею «Русская старина», именно для этой коллекции был куплен княгиней сто десять лет назад. И Петру Алексеевичу, конечно, огромное спасибо — во-первых, что разыскал в Канаде и выкупил, а во-вторых, что нашему музею передал.
— А ведь пропажа креста из дома Тенишевой так и не расследована! — ответил Кружков. — Я вот часто думаю: как он к канадцу попал? Этого мы наверно, никогда и не узнаем.
Тут неожиданно возразила Кристина.
— Почему же?! — И гордо добавила. — Я расследовала! Я три месяца изучала материалы о жизни княгини и ее ближнего круга в России и в эмиграции. Все раскопала и поняла. Могу Вам сейчас прочесть свои записи. Хотите?
— Да, очень хотим! Интересно! — Закричали все. И Кристина развернула свои бумаги:
Лето во Франции обычно жаркое. В тот солнечный июльский день 1925-го года, в местечке Вокрессон, рядом с городом Сен_Клу, что расположен в западном предместье Парижа, в доме княгини Тенишевой, собрались гости. Все это были свои, близкие люди, в Сен Клу они приезжали часто, но в этот день был особый повод: день рождения Марии Клавдиевны.
Виллу с садом в Вокрессоне Тенишева приобрела уже давно. Продала свою парижскую мастерскую с мезонином на авеню Дюкен, — и купила двухэтажную виллу под названием Ирис-коттедж, в предместье. К этому времени у нее возникли проблемы с сердцем, был необходим свежий воздух, да и привыкла она жить за городом. А Вокрессон весь зеленый, с парками и садами. Вокруг приобретенного дома имелся небольшой садик с ягодником, деревья шелестели за окнами, и это напоминало любимое Талашкино. В двухэтажном этом доме они и поселились, по-прежнему вчетвером: Тенишева, Святополк-Четвертинская, Лидин и Лиза Грабкина. В небольших комнатах поставили ту же мебель, которую Лидин еще при первом бегстве, в 1905 году, привез из Талашкина — резные стулья, шкафы с фигурками из талашкинских мастерских, картины — и комнаты стали казаться совсем маленькими. Зато в остальном похожими на талашкинские. Большую часть гостиной занимал рояль. Сегодня по случаю дня рождения здесь ожидался наплыв гостей, и комната казалась тесноватой, хотя прийти должны были менее десяти человек, только свои. Готовила для гостей Лиза Грабкина — когда-то няня, потом горничная, потом подруга Тенишевой, — она возилась сейчас в кухне, а встречала гостей княгиня Святополк-Четвертинская.
— Вера пришла с дочерьми!
Девочки Веры Рябушинской двенадцати и тринадцати лет впервые приехали к Марии Клавдиевне, «тете Мери», как звала ее мама. Тетя Мери сидела в кресле. Она была в темном платье, худая и очень бледная, но даже в скромной обстановке было очевидно, что это очаровательная светская дама, привыкшая находиться в центре внимания, среди людей, признающих ее превосходство. Возле нее сидела небольшая черная собачка, французский бульдог. Ее звали Буль — в честь того, первого, талашкинского Буля. Мария Клавдиевна тотчас стала развлекать внучатных племянниц: показала им художественные поделки, которые создавала сама, и подарила каждой по деревянному, украшенному эмалью, ножу для разрезания книг — эти ножи с красочным изображением церкви она делала на заказ; их охотно покупали модные магазины: дополнительный доход был острой необходимостью. Возможно, поэтому ее подруга Киту, княгиня Святополк-Четвертинская, посмотрела на дарительницу неодобрительно. Но послышался звук колокольчика, и Четвертинская поспешила в переднюю.
— Вячеслав с семьей, — объявила она вернувшись.
— Не беспокойся, Киту: можно просто добавить в суп воды. — шутливо обратилась к ней Тенишева. Она уловила волнение подруги: хватит ли угощения, ведь гости пришли с детьми — Вячеслав Вячеславович, сын мужа Марии Клавдиевны от первого брака, как и Вера, привел детей на ее день рождения. Киту также ответила шуткой:
— Вера воспитала детей на шампанском и шоколаде; они суп не едят.
Четвертинская иногда подкалывала Веру, но с Вячеславом так себя вести не смела, да с ним и не прошло бы.
Вслед за Вячеславом приехали Оболенские — соседи по Талашкину, они теперь тоже жили во Франции. Затем вышедшая встретить гостя княгиня Четвертинская вернулась со словами:
— Николай Константинович Рерих.
Рериху именинница особенно обрадовалась: он был самый дальний гость, в нынешнем году вместе с женой жил в Индии. К счастью, именно в это время у него нашлись дела во Франции и еще месяц назад он предупредил княгиню о возможности встречи. Путешественник сразу оказался в центре внимания.
Вскоре всех пригласили в столовую, это была комната напротив гостиной, с большим столом. Прислуживал гостям Лидин. Дети очень скоро отправились в сад, затеяв там игры.
Присутствующие были давно и близко знакомы, многие связаны родственными узами: Вера Рябушинская с дочерьми, князь Вячеслав Вячеславович Тенишев (сын Вячеслава Николаевича от первого брака) с женой и дочерью. Эмигрировав из России, они поселились в разных уголках Франции, но к Тенишевой приезжали довольно часто. Семья Веры Рябушинской жила в небольшом городе на юге Франции (жизнь в Париже была им не по карману), Вера Сергеевна, как и муж, работала: читала циклы лекций о русских музыкантах — Чайковском, Рахманинове, Стравинском, — писала в Парижские журналы статьи о русской музыке, организовывала вечера русской культуры не только во Франции, но и в Англии, и в США. Вячеслав Тенишев служил бухгалтером в большой частной фирме, где его очень ценили. Одно время он с семьей жил в мастерской Марии Клавдиевны, а потом наезжал при случае в Ирис-коттедж — даже чаще, чем к матери, которая тоже была жива. У Оболенских, также проживающих ныне в небольшом французском городке, с Марией Клавдиевной сохранились прекрасные отношения — как в давние, «талашкинские» времена. Они по-прежнему оставались добрыми соседями.
За обедом поначалу просто делились новостями. Рерих закончил свой начатый еще в гостиной рассказ об Индии, о своих новых идеях, об увлечении индийской философией. Слушали его очень внимательно, готовы были слушать и дальше, Однако он остановил рассказ, обратившись к имениннице, — спросил Марию Клавдиевну о новых эмалях.
В свое время, вскоре после переезда Тенишевой во Францию, Рерих, который проживал в то время в США, помог ей наладить связь с модными магазинами в Америке. Княгиня стала изготовливать мелкие художественные вещи на заказ — ножи для разрезания страниц, пуговицы, пряжки, рамки… Это было существенное материальное подспорье. После эмиграции средства княгини значительно уменьшились и стали необходимы дополнительные поступления. Творчество Тенишевой знали в местных музеях и художественных обществах, ее работы охотно покупали.
— В общем, дела идут неплохо. У меня даже появились две ученицы! — заключила княгиня свой рассказ. — Теперь ты, Вяча. — обратилась она к пасынку. — Все ли благополучно с работой? Ты в той же фирме?
— Да, конечно. В фирме ко мне прекрасно относятся, зачем же искать другое место… А какой концерт я слушал позавчера!
Вячеслав Тенишев, как и отец, обожал музыку. Он был завсегдатаем театров и большим ценителем классики. Билеты брал всегда на галерку. Сейчас он восторженно поделился впечатлениями от концертов.
Вера рассказала о своих выступлениях в качестве музыкального лектора. Она недавно вернулась из Англии, где читала цикл лекций о русских музыкантах. Интересующихся русской музыкой там было много, и не только русские эмигранты.
— Да, вы знаете, кого я там встретила?! — вдруг воскликнула Вера — Вот это будет интересно, особенно Мери, это нужно непременно рассказать!
— Кого-то из общих знакомых? — спросила Тенишева без удивления.
— О да! Вы должны ее помнить! Мы приезжали в Талашкино с ней не раз. Помните ли вы мисс Роджерсон?
Мария Клавдиевна подняла брови.
— Мисс Роджерсон? Припоминаю… Она фотографии всегда проявляла.
— Эта англичанка была когда-то гувернанткой Надин и осталась у Рябушинских служить! — воскликнула Киту и прикусила язык: про свояченицу Веры Сергеевны, Надежду Павловну, упоминать не следовало. Надя Рябушинская уезжать из России отказалась, она получила профессию врача, была увлечена работой, считала себя нужной… Несколько лет они с Верой переписывались, но потом переписка прервалась. Дошли слухи, что Надя арестована и находится на Соловках, но слухи могут быть и ложными…
— Кстати, Вера, нет ли известий о Наденьке? — спросила Тенишева.
Вера покачала головой.
— К сожалению, нового ничего не узнала. Но я надеюсь, Бога молю за нее. Она ведь врач, а врачи везде нужны, работает, надеюсь, там в лазарете. — Вера замолкла, но быстро справилась с собой.
— О чем я говорила? Мисс Роджерсон… Представляете, я ее встретила в Англии!
— Ну и как же мисс Роджерсон поживает у себя в Англии? — спросила Киту. — Она ведь, помнится, еще до войны уехала из России?
— До войны, в 1910-м, кажется, году. Мы ей не отказывали, захотела сама уйти. Ну, мы новую англичанку нашли, не в этом дело…
— А почему она ушла от вас? Ведь вы ей, наверно, неплохо платили? И относились к ней, помнится, хорошо… — поинтересовалась Тенишева.
— Да, неплохо. Она жила на всем готовом плюс получала приличное жалованье. Она говорила, что хочет собрать денег на покупку дома в Англии. Когда увольнялась, сказала, что соскучилась по родине, что ей теперь хватит на маленький домик в Йоркшире.
— Что ж… Разумно, — кивнула Четвертинская — Вера, ты хочешь рассказать, что она пригласила тебя в этот домик, когда ты была в Англии?
— Нет у нее никакого домика! Попала мисс Роджерсон, как кур в ощип! Это она мне и рассказала. — Вера оживилась. — Слушайте, что с ней случилось! И ты, Мери, имеешь к этому непосредственное отношение!
— Заинтриговала, Вера… — ответила Тенишева. — Я виновата в какой-то неудаче мисс Роджерсон? Мы навострили уши! А где ж ты там ее увидела! И узнала через столько времени… Я рассеянная, я бы вряд ли узнала…
— Да, хотелось бы услышать подробности. — Вставил Лидин. Его и впрямь заинтересовала эта история. — Особа была абсолютно бесцветная, музыкой не припомню чтоб интересовалась. Неужели она на лекцию пришла?
— Представьте себе, пришла на лекцию! И не ради музыки! Специально, чтобы меня увидеть… Но я, конечно, не узнала бы ее — столько времени прошло, да и не ожидала встречи. Она сама после лекции подошла и представилась, тогда уж и я ее узнала.
— Молодец какая… — задумчиво отметила Тенишева. — Помнит Россию, интересуется русской культурой…
Вера улыбнулась не без ехидства.
— Русской культурой интересуется, конечно. Вернее, раньше интересовалась, о чем теперь сожалеет. Об этом у нас и разговор был.
— Совсем вы нас заинтриговали…. — вставил Лидин. — Он даже забыл о своих обязанностях прислуживать гостям. Уже пора было менять блюда, нести приготовленное Лизой из кухни, а он сидел за столом и слушал. Лиза, заглянув в столовую, увидела этот беспорядок, однако со свойственной ей чуткостью не стала беспокоить Василия Александровича, а сама начала собирать со стола использованную посуду.
— Сейчас все расскажу. — улыбнулась Вера Сергеевна. — я уже упомянула, что мисс Роджерсон служила у нас несколько лет и откладывала жалованье на покупку дома у себя на родине. Так вот: с домом ее обманули! Она осталась без дома и без денег, живет у дальних родственников из милости — ну, вроде няни, а может, просто приживалка. Именно ради того, чтобы избежать подобной старости, она в свое время отправилась гувернанткой в далекую и холодную страну.
— Она просила тебя вновь взять ее на службу? — усмехнулась Мария Клавдиевна.
Вера тоже усмехнулась.
— Хорошая шутка, Мери. А если серьезно: во-первых, она понимает, что это теперь невозможно, во-вторых… во-вторых, она испытывает сильное чувство вины.
— Мисс Роджерсон испытывает чувство вины?! Или даже так: мисс Роджерсон испытывает чувство? — Екатерина Святополк-Четвертинская рассмеялась. — Я ее помню как «ходячую невозмутимость» — невозмутимость в сочетании с невозможностью выйти за рамки приличия не покидали ее никогда! Нет, что ни говорите, а проявление чувств… тем более, чувства вины — это не про мисс Роджерсон.
— Да, Екатерина Константиновна, это звучит странно, — согласился Лидин. — Она и мне казалась какой-то законсервированной. Вера Сергеевна, а почему она испытывает перед вами чувство вины? Она у вас что-нибудь украла?
— Скорее, перед Мери, — быстро ответила Рябушинская и посмотрела на Тенишеву лукаво. — А об остальном вы, Василий Александрович, правильно догадались — даже удивительно до чего правильно. В один из наших приездов в Талашкино, она украла из коллекции Мери ценную вещь — какой-то старинный крест, приобретенный для Скрыни. Говорит, что у меня должно быть фото, но я, конечно, не вывезла эти фотографии, а так не помню. Рассказала, будто бы Мери показывала нам вещи из коллекции, мы фотографировали, а она потом проникла в дом через балкон и украла этот крест. Странно, что Мери не заметила пропажу. Я честно сказать, этот крест не помню. Мери, ты не помнишь?
— Возможно, я помню, — Рерих очень оживился. — Однажды, когда я был в Талашкине, Мария Клавдиевна показывала гостям несколько вновь приобретенных вещиц для музея, и там был интересный крест: тринадцатый век, отделан драгоценными камнями, и нанесен рисунок эмалью. Я потом не нашел его в музее, но спрашивать не стал: мало ли почему хозяйка решила не выставлять. Ценность его была, конечно, высокая.
Тенишева, пока он говорил, кивала головой:
— Да, да, Николай Константинович, не выставляла, потому что именно этот крест вскоре после показа пропал!
Вера Сергеевна подняла брови:
— Мери! А почему ты не сказала о пропаже… Вот бы посмеялись!
— Не помню уже, — пожала плечами Тенишева. — Кажется, говорила. Да мало ли куда он закатился. Булька мог укатить. — Тенишева погладила сидевшую у ее ног собачку и задумчиво помолчала. — Так значит, все же мисс Роджерсон… взяла? Это хорошо, что она созналась, теперь вещица окажется нам очень кстати. Кажется, наши дела начинают налаживаться, — сказала она наконец и весело посмотрела на Киту, более всех заботящуюся о материальном благополучии семьи.
— О нет! Вернуть она не может. Там совершенно душераздирающая история. Диккенс! Чистый Диккенс! Она бедствует, а мне свою историю рассказала, потому что что видит перст судьбы, наказание свыше за свой проступок. — Вера Сергеевна говорила с воодушевлением: было очевидно, что история всех заинтересовала. — Мисс Роджерсон долго рассказывала, но я постараюсь покороче. В общем, она хотела купить дом. Жалованье почти все откладывала. И этот артефакт должен был существенно дополнить уже скопленные ею средства для покупки. Но ее обманули! Она нашла подходящий дом в западной части страны, оформила сделку, внесла огромный залог (почти все имеющиеся деньги), а остаток суммы должна была уплатить после продажи креста. Она не имела опыта продажи антиквариата, и ее познакомили с американцем, занимающимся скупкой. Он предложил хорошую цену, дал расписку. Но, получив вещь, обманул! В общем, бедная мисс Роджерсон оказалась в ужасном положении: залог уплачен, а внести остаток не может, нечем. Если коротко, у нее от расстройства случился инфаркт, она чудом выжила, но залог пропал и она осталась практически без денег. Живет с тех пор у родственников — приживалка, в сущности. Именно этой участи она боялась. — Вера повернулась к Четвертинской. — Вы неправы, что она не умеет чувствовать! Хотя раньше я ее такой тоже никогда не видела. Она плакала, когда рассказывала. Раскаивается, просит прощенья у Мери. Считает, что Бог ее наказал. –
Слушали Рябушинскую очень внимательно.
— И правда, грустная история, — согласилась Екатерина Константиновна. — Но, с другой стороны, получила что заслужила. Жаль, что она не может вернуть Мане ее вещь!
— Вера, если еще раз ее встретишь или можешь ей написать, скажи, что я простила. Пусть не переживает, — откликнулась и Тенишева.
— Какая грустная история… — включился в разговор Оболенский. — И, главное, жаль, что не может вернуть. Вещь ведь, наверно, дорогая, сейчас пригодилась бы…
— А где ж этот крест теперь, вот интересно… — отозвался и Рерих. — Я много бывал в музеях в США, он мне не встречался. Мне кажется, я бы его узнал или хоть отметил сходство.
Тенишева вздохнула.
— Возможно, на переплав отправили… Сколько я таких вещиц спасла от переплава… А этот крест не уберегла!
— Не обязательно расплавили. Может быть, он в частной коллекции где-то. — возразил Рерих.
— Ну, кто ж его будет искать, если даже и цел! Америка большая, да еще увезти в другую страну могли. Или переплавить. Найти практически невозможно, — сказал Вячеслав.
— Не расстраивайтесь, Мария Клавдиевна! — откликнулся и Оболенский. — Это не самая большая потеря. Сколько мы всего не уберегли!
Когда гости разъехались, четверо посвященных — Тенишева, Четвертинская, Лидин и Лиза Грабкина — еще долго вспоминали лето 1909 года: утренние труды и заботы, вечера в гостиной, поездки на заливные луга, пропажу креста, свои переживания той поры…
— Как хорошо, Маня, что мы не выказали никакого недоверия никому. И вообще не рассказывали, не беспокоили гостей этой загадочной пропажей… А ведь помнишь, я, глупая, даже Ольгу Георгиевну в какой-то момент заподозрила… Позже, когда лучше познакомились, уже понимала, что она не могла этого сделать. Но тогда она первый раз приехала, и мы ее хорошо не знали. — Киту говорила извиняющимся тоном, ей было стыдно за прошлую свою глупость, за то, что могла еще хуже беды натворить. — Это просто счастье, что ты меня вовремя остановила и не позволила проявить недоверие
— А про мисс Роджерсон мы тогда даже и не вспомнили! — воскликнула Лиза. — И не подумал на нее никто! Она все так незаметно делала и всегда казалась такой приличной… Как же она на балкон залезла? Вот неудобно-то ей было ногу в юбке задирать! И я не увидела…
— Да… Век живи, век учись. Плохие мы оказались Пинкертоны. — присоединился и Лидин.
— Бедного Бульку заподозрили! — воскликнула Мария Клавдиевна, и все стали смеяться.
Вспоминать 1909-ый год было приятно. Они редко такое себе позволяли. Но в тот вечер расслабились по полной. В новых, более тяжелых условиях взаимная привязанность этих четверых еще укрепилась. Свой прежний уклад они сохраняли сколько могли. Пожалуй, это стало для них главным в жизни. Тем, на чем жизнь держалась.
Не расстались они и после смерти. Княгиня Тенишева умерла от болезни сердца весной 1928-го. Ее похоронили на старом кладбище в Ла-Сель-Сен-Клу, недалеко от Вокрессона. Оставшиеся трое сохраняли Малое Талашкино в том виде, каким был этот дом с садиком при жизни Марии Клавдиевны. В ее кабинете не трогали ничего — это была комната ее памяти. Лиза, сопровождавшая княгиню с детства, была похоронена в той же могиле в 1936-ом году. Самая давняя, еще до Лизы, подруга Тенишевой, Святополк-Четвертинская, Киту, умерла в 1942-ом. Василий Александрович Лидин, оставивший ради Талашкина успешную музыкальную карьеру в Петербурге, человек, на котором в Талашкине (и Большом, и Малом) многое держалось, похоронил и Киту рядом с подругами, в ту же «тенишевскую» могилу. И себя завещал там похоронить. Это было последнее, что он организовал. В одиночестве он оставался недолго — пережил Киту всего на полгода.
Кристина замолчала и отложила бумаги, с которых читала свой текст.
— Кристина, какая ты молодец! — воскликнула Шварц. — Так все и было, я уверена.
— Моя жена не только красавица, но и умница, — добавил Витя. — Эх, Костя не дожил! Ему бы понравилось.
— Кристина, вы очень точно описали жизнь «талашкинского ближнего круга» в эмиграции. И детективную историю лихо распутали. Прекрасный из вас выйдет экскурсовод. — вставила Таисия Кирилловна.
— Тенишеву я теперь поняла, спасибо Кристине, — добавила Шварц. — Но вот Базанкур остается загадкой. — интересно, как сложилась ее жизнь после революции. Тася, об этом можно почитать где-то? — обратилась она к институтской подруге.
— Да, конечно, — кивнула Волохова. — Я именно этим занималась все лето. В различных источниках о ней есть сведения. Я попыталась свести в одно место, может, потом опубликую.
— Как бы хотелось узнать! — воскликнул Кружков.
— Ну, могу и сейчас прочитать, — согласилась сотрудница музея. — Текст не очень большой.
— Прочитайте! — обрадовались все. И Таисия Кирилловна начала
Начавшиеся в Петербурге после ее последнего возвращения из Талашкина большие события не сильно пошатнули положение Ольги Георгиевны. Конечно, опять пришлось поволноваться, пережить недостаток еды и очереди — привезенных из Талашкина продуктов хватило только на одну зиму… самую страшную, впрочем. Но позже, со временем, ее обстоятельства даже улучшились. Школу, конечно, переименовывали, меняли программу, однако работа у Базанкур была стабильная, она приспосабливалась к обстоятельствам — иногда ругаясь и чертыхаясь, но приспосабливалась. Свойственная ей энергия наконец-то была востребована. Новаторство в преподавании теперь поощрялось, и увлеченная искусством Базанкур стала проводить для своих учеников уроки-экскурсии по Ленинградским музеям, а в школе создала кабинет истории и литературы с картинами, картами и диапозитивами. Это было в духе времени и очень прогрессивно. Ей дали комнату в той же квартире, что она снимала раньше, на Фонтанке. Конечно, площадь сократилась, в квартире теперь она жила не одна, зато это было ее собственное, а не съемное жилье, она больше не зависела от хозяев и платить приходилось совсем мало. Коммуналка была всего на две семьи, большой дружбы не возникло, но обходилось без ссор. И соседи, и коллеги в школе к Ольге Георгиевне относились с уважением. Прислуги теперь у нее не было, но и это не напрягало. Раньше этих бестолковых девушек требовалось всему учить, приглядывать за ними, они у нее постоянно менялись. Ольге Георгиевне оказалось проще делать все самой, поскольку была она аккуратна, собрана, дисциплинирована и работы не боялась. Она по-прежнему проявляла много энергии. Ее деятельность была востребована как никогда. Уже в 1918-19 годах она, кроме школы, служила научным сотрудником и экскурсоводом Павловского дворца-музея, это увлекало ее даже больше преподавания. Открылась возможность учебы, и Базанкур не преминула ею воспользоваться: она поступила учиться в Институт истории искусств. По окончании института стала научным сотрудником Художественного отдела Главнауки, водила экскурсии по Эрмитажу, Павловску, Детскому Селу. В 1929-ом году она ушла из школы, получала пенсию, но продолжала служить в Гороно и в библиотеках. Дело не только в деньгах — ей было интересно. Ольга Георгиевна с 1921 года совершенно бесплатно, на общественных началах, работала в разных библиотеках: составляла каталоги на иностранных языках. После выхода на пенсию оформилась на работу библиотекаря уже официально, с зарплатой. Она стала сотрудницей Русской Национальной Библиотеки, в прошлом Императорской. Как и раньше, много писала, в том числе и для научных изданий.
Вспоминала ли она Талашкино? Конечно, вспоминала. Талашкино оставалось одним из лучших впечатлений ее жизни. Спина у нее по-прежнему болела часто. Один раз, в начале тридцатых, профсоюз выделил ей путевку в санаторий в Алуште. Там было хорошо, но не так, как в Талашкине. «В Талашкине было лучше, — думала Ольга Георгиевна, бродя по набережной. — Ну что за отдых, если нас в комнате трое? Я не могу даже дневник вести — соседки мешают разговорами». Спина, однако, после санатория некоторое время не болела.
Марию Клавдиевну Тенишеву она вспоминала по разным поводам. Интересовалась судьбой Скрыни. Базанкур поддерживала связи с некоторыми из бывших помощников княгини — в частности, с Барщевским, которому княгиня поручила «Русскую старину» перед своим отъездом. После революции он был назначен официальным хранителем музея и старался спасти что мог, но мог он мало: экспонаты рассылались в другие музеи, развозились по разным городам страны, а в здании, построенном Тенишевой специально для «Русской старины», разместилась местная картинная галерея. «Тут и сама княгиня не спасла бы!» — думала Ольга. Она тоже переживала гибель тенишевской Скрыни — то и дело ее посещали мысли типа: «Хорошо, что Мария Клавдиевна не видит, она бы не пережила…». От Тенишевой писем Базанкур не получала, но в первые годы эмиграции доходили слухи, что обе княгини живы и Мария Клавдиевна по-прежнему делает эмали. «Как то ее воспоминания? — думала Ольга. — Сохранились ли?».
Она помнила огромный светлый кабинет, листки машинописи, с которых она читала Марии Клавдиевне, сидя в мягком кресле возле журнального столика, их разговоры в промежутках между чтением… «Вряд ли теперь уже эти воспоминания будут опубликованы. Да скорее всего, они и пропали при переездах. Как жаль!». Она жалела, что не выпросила у княгини экземпляр для себя — уж она бы сохранила. Но такая просьба была немыслима, Мария Клавдиевна, скорее всего, отшутилась бы, а могла и рассердиться.
Искусствовед, научный сотрудник, писательница Базанкур тщательно хранила все документы и фотографии, касающиеся Тенишевой, которые ей удалось раздобыть, при случае добавляла новые. Больше она ничем помочь княгине и ее делу не могла.
Базанкур знала и об аресте Надежды Рябушинской, ходили даже слухи, что она расстреляна. Ольга Георгиевна помнила самоуверенность Надежды Павловны, ее высокомерное поведение, но теперь ей было Надин только жаль. Очень жаль. «Может, и жива еще… — думала Ольга. — Все-таки врач везде нужен, и в лагере тоже. А мне казалось тогда в Талашкине, что совершенно никчемная, излишне самоуверенная вследствие богатства семьи девушка. Как можно ошибаться! Как я ошибалась!». И она горестно качала головой.
Впрочем, предаваться печали и воспоминаниям, а тем более, угрызениям совести у нее времени не оставалось. Выйдя на пенсию (то есть уйдя с преподавательской работы, прочих-то у нее даже прибавилось), Ольга, кроме статей и рассказов, начала писать научно-популярные книги по истории для издательства политкаторжан. Написала три книги, но издать успела только одну, так как издательство прекратило деятельность.
Летом 1940-го с Ольгой случилась беда.
Поднимаясь по библиотечной лестнице к месту службы, она оступилась и упала, сильно ушиблась головой. Более месяца пришлось проваляться в больнице, со службы ее уволили. Теперь она проводила почти все время дома. Ничего не делать Ольга Георгиевна не могла. Она писала статьи в журналы, а также занялась приведением в порядок своего архива. Архив и так содержался пунктуальной Базанкур в порядке, но теперь она решила передать его на Госхранение, а перед тем следовало все еще раз пересмотреть и разобрать. Оказалась, что это увлекательнейшая и порождающая много эмоций работа.
Ольга Георгиевна сидела одна в своей комнате. Голова после падения часто болела. Ленинградский октябрьский пейзаж с темной от сырости набережной, со свинцовой рябью Фонтанки сразу за оградой, заглядывал в окно, маленький чайник грелся на спиртовке, Ольга Георгиевна отхлебывала чай из старинной чашки (она умела бережно сохранять вещи, и чашка была очень давняя) и перечитывала свой архив.
Много материалов касалось Тенишевой. Здесь были талашкинские дневники Ольги, сейчас она перечитала их со смешанным чувством: и умилительно, и стыдно за себя. Как она самоуверенно судила обо всем! Как строго осуждала! Может, вырвать страницы? Она вспомнила любимые строки Пушкина «И с отвращением читая жизнь мою,/ Я трепещу и проклинаю. /И горько жалуюсь, и горько слезы лью, /Но строк печальных не смываю» и оставила Дневник среди других своих бумаг полностью.
Перечитала немногочисленные письма княгини к ней — всплакнула. Вестей никаких давно нет, но вряд ли Мария Клавдиевна теперь жива — княгиня была на двадцать лет старше Ольги и тоже обладала слабым здоровьем. А вот и талашкинские фотографии: лошади, постройки, конюхи, рабочие, гости… Киту Четвертинская как добрый гений этого большого хозяйства! Отдельно фотографии самой Ольги с Тенишевой, с Четвертинской, с Олечкой Остен-Сакен и с бульдогом Булькой. А эти семь фотокарточек она выпросила, помнится, у Веры Рябушинской. Это было в первый ее приезд, то есть в 1909-ом году. Тогда приехал Рерих, и княгиня показывала ему и другим гостям только что приобретенные в Смоленской ризнице священные предметы, прежде чем отвезти их в музей. Вера Рябушинская по просьбе княгини фотографировала, и Ольге Георгиевне очень захотелось получить фотографии. Ей было трудно заставить себя просить о чем-либо Рябушинских, но все же она сделала над собой усилие, и, улучив момент, когда Вера Сергеевна была одна, без Надежды Павловны, попросила сделать эти фотографии и для нее.
— Хорошо, я скажу мисс Роджерсон чтоб делала три экземпляра: Мери, мне и вам. — неожиданно легко и без всякого высокомерного ломанья согласилась Рябушинская.
Это чудо, что Ольга тогда смирила гордыню и попросила! Она отхлебнула еще чаю и, поставив чашку подальше, на другой конец стола — не дай Бог, прольется или капнет, — стала рассматривать фото. Семь фотографий — семь предметов. Складни серебряные очень интересные и по рисунку — теперь Ольга Георгиевна стала немного понимать искусство, могла лучше оценить. Вот икона, Богоматерь с Младенцем, — а ведь правильно она еще тогда заметила: свет падает необычно, этим икона интересна в художественном отношении. А вот и Крест, который Рерих расхваливал. И впрямь — красота какая. И величественно, и трогательно.
Ей даже захотелось оставить эту фотографию у себя. Но нет, нельзя. Чувствует она себя после того падения плоховато, возраст серьезный, все может случиться. И тогда это фото просто пропадет. Ее бумаги и фотографии никому не будут нужны. Она твердо решила передать свои материалы на хранение в Архив РНБ.
Той же осенью 1940-го года Базанкур сдала в Государственный Архив хорошо упакованные папки, с пронумерованным списком документов в каждой. «Теперь исследователи и просто любопытствующие смогут пользоваться ими, — думала она, осторожно шагая по набережной Фонтанки, вдоль резной ограды. — Хорошо, что успела сдать в такое надежное место!» И о самой Ольге из этих материалов смогут узнать, если заинтересуется кто-то, — все ж она многое сделала за свою жизнь. И, конечно, о Тенишевой — придет время, ее деятельность начнут изучать, в этом Базанкур не сомневалась.
Возможно, она прожила бы и подольше, но началась война. Об эвакуации Ольга даже и не думала: зачем, куда? Она передвигается с трудом, куда ей ехать и надо ли уже? Она осталась в родном городе и умерла в самый первый год блокады, страшной зимой 1941/42-го, скорее всего, от голода. Возможно, РНБ и выхлопотала своей давней сотруднице служебную карточку, но и по ней давали хлеба 125 граммов. Выжить у больной и старой женщины шансов не было. Когда она уже совсем без сил лежала под кучей тряпья на кровати в своей большой комнате с заиндевелыми стеклами и глядела на замерзающую в чашке воду, вспоминала ли она сочную зелень талашкинских заливных лугов, веселое разнотравье, запах липы, шепот листьев за поднявшейся от теплого ветерка занавеской? Похоронила ее санитарная команда за казенный счет, как очень многих в ту блокадную зиму, — в общей могиле, «ради бога», если вспомнить слова ее любимого поэта о таком же незаметном петербургском страдальце. –
Когда Таисия Кирилловна закончила, гости выразили восхищение.
— Спасибо, публикуйте скорее, — сказал Потапов. — Базанкур мало знают, а она заслужила память потомков.
— И крест ведь благодаря сохраненной Базанкур фотографии удалось идентифицировать, — согласился Муркин. — Базанкур много сделала для сохранения памяти.
— Да, без этой фотографии мы бы не поняли, что крест из Тенишевской коллекции, — подтвердил Кружков. — Ее заслуга как хранителя памяти велика.
В общем, застолье получилось спокойным, тихим и… вопреки первоначальному посылу жизнеутверждающим.
— Прошлое не может исчезнуть бесследно. — сказал при расставании вовсе никакой не «долбаный олигарх», а умелый промышленник, знающий коллекционер и щедрый меценат Петр Алексеевич Кружков. — Всегда найдутся люди, готовые потратить силы на его сохранение.
— И деньги, — добавил Витя без иронии. И пояснил. — Вот Тенишева, вот Базанкур, они обе служили одному делу. Каждая чем может и сколько может. Что могли, что было у них, то и отдавали.
— Жаль, что таких людей мало, — добавила Шварц.
— Здорово, что они были и есть! — воскликнул Потапов. Вздохнул и добавил. — Пока еще есть, к счастью.