– Чаво вылупилася, курва? Али девок сдобных не видала? – Статная молодуха в малиновом зипуне поверх нижней сорочки торчала чучелом над хлипким забором Чумковых. Ее распушенные, не переплетенные с вечера косы лежали лисьим хвостом на подушках грудей.

– Это… это вы мне? – Тамила остановилась, от удивления не сумев подобрать удачной фразы.

– Тебе, кому еще? Поди-кось сюды.

Вероятно, собеседница залезла на лесенку или высоченный табурет, иначе как бы ей удалось так здорово подрасти? Соседи давно представлены, такой особы в их числе не водилось. Что за растрепанное привидение?

– Я вас слушаю. – Тамила сделала три робких шажка: от девахи попахивало недобрым.

– Ты, что ль, Стенькина зазноба? Ишь какова! Гладкая… Из господ, что ль?

На подобные вопросы лучше не отвечать. Девица исчезла и тут же вынырнула снова. На этот раз она держала что-то в руках, но предмет скрывал забор. На соседской яблоне еще остались последние плоды, их не убирали до первых морозов, чтобы набрались сладости. Одно яблоко висело как раз над головой собеседницы, такое же рыжее и наглое.

– Не хошь подходить? Ничто, я покричу. – Девка засмеялась, показав отменные зубы. В ее позе чувствовалось превосходство.

Со стороны выглядело так, будто Тамила боялась сделать еще три шага. Это неправильно, поэтому она приблизилась, аккуратно, мелкими шажками ступая между отдыхавшими от летних трудов грядками.

– Что вам угодно? – спросила и разозлилась на себя за неподходящую риторику. Следовало отвечать в тон: мол, чего надо?

– Ты, погляжу, лядащая, не место тебе рядом со Стенькой. – Широкое, но правильное, как с лубочной картинки, лицо пренебрежительно скривилось. – Мой он, мне приглянулся, а я – ему.

Фраппированная подобным откровением мадемуазель Осинская опять не сумела подобрать подходящего ответа и молча смотрела на соперницу. Происходившее напоминало плохой фарс или злой водевиль. Кто она такая? Отчего претендовала на Чумкова? Было ли между ними что-нибудь? Обручение? Обещания? Неужели он просто ветрогон, что крутил с каждой юбкой? Нет, на такое не похоже, так сильно ошибиться нельзя.

Но отчего девка так уверенно и рьяно отстаивала свои на него права? На миг показалось, что та попросту пьяна. Однако время только подбиралось к полудню, с чего бы в такой час? Теперь Тамила стояла под самым забором, так что девица пялилась на нее сверху вниз с миной явного превосходства.

– Если это все, я, пожалуй, пойду, – наконец выдавила из себя Тамила.

– Погодь. Ты, кажись, не смекнула? Брысь отсель! Кыш! Выметайся! Оставь Стеньку и сдрисни! Мое это!

– Позвольте… позвольте нам самим решать. – Гневные слезы уже стояли вплотную к наружности, следовало побыстрее удалиться, причем непременно с поднятой головой.

– Не позвольте, мамзель! Нате-ка тебе на дорожку!

Деваха быстро подняла руки над забором, в них оказалось деревянное ведро с подтеками и щербинами. В таких на этой улице выливали помои, а в Старомонетном ничего подобного не водилось. Премерзкая посудина не задержалась наверху, она описала широкий полукруг и выплюнула содержимое прямо Осинской на голову. Забор зашатался то ли от навалившегося тела, то ли от демонического хохота. Висевшее над сценой яблоко тоже оценило остросюжетную драматургию, задрожало и упало девахе прямо на голову. Хотя не исключено, что таким образом оно намеревалось просто отомстить за Тамилу, за несправедливую, жестокую экзекуцию. Обидчица на яблоко решительно плевать хотела.

– Сдрисни, а то хуже будет! Не того еще накушаешься, лярва!

Тамила задержала дыхание, а слезы, наоборот, отпустила. Теперь их все равно никто не увидит. По голове, платью, лицу стекала отвратительная дрянь из помеси дегтярного мыла, гнилой капустной ботвы, еще чего-то склизкого, тошнотворного, отчего изнутри поднималась волна горькой рвоты. Неужели все услышанное правда? Ее Чумков вовсе ей не принадлежал? И его расхожие слова про любовь падали каждый сезон гнилыми плодами под ноги всем попало? А самое жуткое – пути назад нет. С матерью она уже не примирится, та заклюет насмерть. Никакой службы или чего иного для самостоятельного бытования так и не найдено – вот что значило тунеядское воспитание (спасибо дворянской фамилии и, конечно, Аполлинарии Модестовне!). Все кончено: наследница Осинских не готова отвоевывать жениха с коромыслом или кочергой в руках, ей это решительно не по силам. Косорылое средневековье!

Ей удалось спрятаться за угол курятника, там густо и обильно стошнило. Желудок стал пустым, веселым, и сразу полегчало на сердце. В голове стучали резвые молоточки: «Надо уходить! Немедля собираться и идти! Домой! В Старомонетный!» Она вошла в баню, с третьего захода разожгла печь, поставила на нее чан, наполнила его, разделась и выстирала платье. Когда вода достаточно согрелась, приступила к старательному мытью: побольше мыла и тереться грубой мочалкой. Вскоре тело начало гореть, как от щетинистых поцелуев. Вымывшись, Тамила завернулась в чистую простыню, развесила на улице мокрую одежду и прошествовала в дом походкой римского цезаря-победителя, словно на плечах ее парадная туника, а на голове лавровый венец. Если вредоносица наблюдала из-за своего забора, пусть видит, что жертва не повержена, даже не ранена. И пусть забирает себе гулящего жениха, у Осинской найдутся и получше.

Первый порыв лютости миновал, когда волосы уже высушились и улеглись в аккуратный калачик. Тамила разложила платье, вынула из корзины нитяные чулки, прошлась щеткой по пелерине. Следовало явиться к maman чистенькой и веселой. Похабные слова слетали с языка шепотливыми стаями, хорошо, что их никто не слышал. Сначала она намеревалась уйти без объяснений, после расщедрилась на прощальную записку, потом смяла ее и кинула в тающие угли печи. Жаль… Бесконечно жаль свою красивую любовь! Больше ей не выпадет такой отчаянной и головокружительной, такой безумной и бездонной. Зачесалась щиколотка, пришлось снова снимать чулок, а надевать обратно не хотелось… Степан… Стенюшка… Как он мог? Подсунул вместо венчания гнусное предательство? Неужели она такая дуралейка, что слопала и не разглядела?.. А может, эта хабалка в малиновом зипуне – рядовая провокаторша и бузотерка? У нее нет и никогда не случалось романа с Чумковым? Почему не жаловалась ему самому, не совестила? Какой толк нападать на счастливую соперницу, если не простое желание убрать ее с дороги? Самым правильным ходом, конечно, стал бы откровенный разговор, но до этого благородные решительно не опускаются. Лучше жить без счастья, чем без чести.

Она завершила туалет, с тяжелым вздохом сняла с вешалки пелеринку, еще раз подумала о записке, но не стала искать карандаш и облекать гнев в слова. Чумков непременно пожалует за объяснениями, тогда и дознает, а подготовить дежурную ложь у него недостанет времени. Подельница-дверь закрылась мягко, никто не заметил беглянки, не пришлось врать и краснеть. Пока Тамила шла вдоль длинного Камер-Коллежского вала, мысли повернули в другую сторону. Как она станет мириться с Аполлинарией Модестовной? А вдруг та не захочет принять назад блудную дочь? Как им жить среди вечных ссор и упреков? Наверное, надо поскорее выйти замуж за другого – благонадежного. Но ведь она никого не любила, кроме своего Степана, и даже не представляла, каково это! Решительно ей не быть счастливой отныне и до самой смерти.

Революция захлестнула город огнем, все непослушное выжигалось, по Кремлю била артиллерия, каждый день удлинял печальные списки погибших. Идти по знакомым улицам оказалось страшно, вместе с холодом под пелеринку пробирались колючки чужеродной опасности. По мере приближения к Замоскворечью убывал воинственный дух. Может статься, что она все надумала сгоряча. Гнев, как известно, плохой советчик. Что, если Чумков не оказывал никаких реверансов хулиганке в малиновом? Он несбыточная мечта для таких, как эта шалабуда: образованный, с умными и просвещенными речами, непьющий, работящий… А кому выгодны их разлад и расставание? Правильно: растрепанной, как лисий хвост, косе… Проходя по мосту, Тамила уже почти жалела о поспешном прощании с Рогожской заставой. Но как туда вернуться?

По переулкам пришлось плутать долго и озираючись: там устроили баррикады, в окнах торчали дула и штыки, ходили патрули, лязгала железом невидимая драка. В каждую подворотню приходилось сначала заглядывать, а потом уж заскакивать, как в убегающий трамвай. Уже на прямой к дому Тамила остановилась и кратко прорепетировала слова для матери. Получилась шинкованная капуста. Она выкинула все заготовки и принялась строгать заново. Надо начать с того письма Мирры. Ведь maman вскрыла не ей адресованное послание, устроила скандал, а самой эпистолы так и не отдала. Вот и будет повод для визита. Вдруг приходила и еще какая корреспонденция? Вдруг Мирра действительно вернулась в Москву и тогда можно искать у нее поддержки? Или подруга пригласит погостить? В любом случае поможет советом.

Дверь долго оставалась безучастной к требовательному звонку. Тамила теряла терпение, переминалась и несколько раз подняла кулачок, чтобы постучать. Наконец в глубине квартиры почудились шаги. Скоро самое противное. Виниться и каяться – хуже нет. Она ни за что не станет умолять о прощении, просто испросит позволения пожить в своей комнатке. Дальнейшее будет зависеть от реплик матери.

Противно заскрежетал недавно пришпиленный засов, щелкнул замок. Она надела на лицо самую беспечную улыбку из арсенала и прокашлялась, чтобы придать голосу легковесной мелодичности.

На пороге стоял незнакомый мужлан в отцовской – Тамила отлично ее помнила! – сорочке. Незнакомец не посчитал нужным заправляться в галифе, и правильно: штаны просились в стирку, а еще лучше – на помойку.

– Их-ма! Кака тут краля! – Мордастый здоровяк, с яблоком вместо подбородка, с липкими глазами цвета навозной мухи – жгуче-зелеными, – с рыжими волосками на толстых пальцах, бесстыдно осматривал Тамилу, не впуская в ее же квартиру.

– Простите великодушно, могу я видеть госпожу Осинскую? Аполлинарию Модестовну?

– Зачем тебе она? Я ведь есть. А больше никого. Давай заходь, покувыркаемся. – Он распахнул дверь пошире, осклабился и вытянул приглашающим жестом пятнистую, местами проржавевшую ладонь.

– Вы меня с кем-то спутали. Я желаю видеть хозяйку.

– Их-ма! Прошло ее времечко, теперь лучше с нами дружбу водить. Заходь, говорю тебе! – Мордастый протянул руку, намереваясь схватить Тамилин рукав и втянуть.

За его спиной мерцала полиролью знакомая тумбочка, на стене друг над другом висели две акварели с солдатами. Такие любил писать знаменитый Верещагин, они из восточного похода. Работы, конечно, не его прославленной кисти, просто какой-то старательный ученик вычертил никогда не виданные желтые холмы и стелющийся по ним зной. Нижний вояка походил на Степана, такой же темнокудрый, простой, нараспашку ветру, жизни, всему новому.

– Так Аполлинария Модестовна здесь больше не проживают?

– Еще как проживают! Заходь-заходь! Вместе подождем, повеселимся. Жалеть не будешь! – Он хитро подмигнул, навозная муха левого глаза полетела в сторону лестницы, грозя испачкать липким и мерзотным.

– Пожалуй, я пойду. – Она резко развернулась и сбежала вниз.

Что такое приключилось? Кто этот нахал? Почему сегодня ей встречались одни грубияны? Что с матерью?

Оказавшись во дворе, Тамила стала озираться в поисках знакомых лиц. Повезло с первой попытки: из углового окна высунулась кудрявая Сонечка – гувернантка малышей Семизоровых, которая водила дружбу с Олимпиадой.

– Ой, барышня! Вы в гости к маменьке или насовсем? – Любопытство буквально стекало с Сониного лица на отмостку.

– В гости, – дипломатично соврала Тамила.

– Та-а-а-ак. – Казалось, Соня что-то записала в свой невидимый дневник. – Примите поздравления, Тамила Ипполитовна. Венчание – это праздник в… в любые времена.

– Благодарю… Но я не застала дома maman, вместо нее какой-то… какой-то несуразный человек. Вы не знаете, что происходит у нас дома?

– О! Это же друг… хороший друг вашей маменьки. Кажется, его зовут Захар. А может, Прохор. Они теперь… дружат. А то одной-то жить боязно.

– То есть одной? А где же Липочка? Олимпиада?

– Тоже с ними. Но мужчина-то – это совсем другое дело. – Сонечкины глаза мечтательно поплыли вверх.

– Софья Климентьевна, вы ничего не путаете? Это точно друг Аполлинарии Модестовны? Может быть, все же он… он дружит с Олимпиадой?

– Боже сохрани, барышня! Липа-то девица. Ей… друзья без надобности. К тому же этот Захар – ее кузен. Вот через нее-то и подружилась ваша маменька с… со своим близким другом. – Последние слова Софья растянула, словно смазала медом.

– Благодарю вас. – Тамила легким поклоном опустила голову и забыла поднять. – Если вас не затруднит, передайте привет госпоже Осинской и… что я приходила ее проведать… И господам Семизоровым непременно. Всего вам хорошего.

Она пошла назад, поминутно оглядываясь, но не знала, хотела быть обнаруженной или, наоборот, незамеченной. Эта семейная революция вышла покруче настоящей, государственной. Баронесса Осинская в объятиях мордастого, липоглазого мужлана! Вот это колбасятина, свистоморок и душеворот, как говаривал ее Стенюшка. Идти некуда, следовало возвращаться на Рогожскую заставу и вести себя так, будто ничего не произошло. Жить под одной крышей с мадам и ее любовником намного хуже. И вообще еще не факт, что шалабуда с помойным ведром не наврала. Надо просто отбросить условности и обо всем расспросить самих Чумковых. Начать с Анастасии.

Уже отдалившись за реку, Тамила вспомнила, что так и не попросила найти и доставить ей письма Мирры.

* * *

Тинь-цинь-линь-динь! Тинь-цинь-линь-динь! Колокольчики в ушах Мирры не смолкали с той минуты, как она вышла Царевной Лебедью на самодельную сцену Брандтов и лукавыми фиолетовыми глазами пленила князя Гвидона, а вместе с ним и непритязательную публику.

Волшебными трелями тинь-цинь-линь-диня уплывало детство, немытые больничные коридоры и запах отцовского табака. Подгоняемая остолопами страна катилась в пропасть, и оставаться на подножке ее кареты не имело смысла.

Дуралейка Тамила позволила обвести себя вокруг пальца. Добрая, но наивная впрочем, все влюбленные таковы. Конечно, Мирра сговорилась с Азифом о побеге. Никто не сомневался, что добром ее не отдадут за магометанина, хоть он и настоящей княжеской крови, не то что ряженый Степан – слабость непривередливой Осинской. Все вышло гораздо лучше, чем она смела надеяться: дерзкий Николя заставил всех гулять-веселиться и увел за речку, Тася дала себя потерять и обмануть. Сидя в пролетке, Мирра безудержно хохотала, зажимая рот ладонью, а похититель, не давая ей отсмеяться, целовал с восточной страстью и нетерпением, колол богатой бородой руки, а потом и губы, нос, лоб, глаза. Ванька притормозил около «Лоскутной» – ого-го! Оказалось, что услужливый портье уже записал их мужем и женой, осталось только накинуть на лицо вуалетку и кивнуть.

Поднимаясь по лестнице, она косилась по сторонам. Взрослость и романтика – это прекрасно, но все же не попасться бы на глаза знакомым. Азиф шел, отставая на две ступеньки, она чувствовала аромат его одеколона, притяжение, коему не могла подобрать слова, что-то вроде могучего самцового зова, которым табунный жеребец приковывает кобылиц. От него ноги желали плясать, а голова – кружиться.

Ее избранник и в самом деле походил на статного породистого скакуна: богатырская грудь, стянутая чекменем осиная талия, длинные стройные ноги и папаха на кучерявой разбойничьей голове. Глаза были глянцевыми и непредсказуемыми. Губы вовсе неразличимы, только по шевелению. Мастерски вылепленный нос хищно принюхивался к нежному запаху добычи. Отец Азифа служил в Санкт-Петербурге, поэтому сын окончил столичную гимназию и бегло изъяснялся по-русски, хоть придирчивое ухо и могло уловить в его многословности легкий нездешний клекот. Если кому и следовало похитить Мирру из постного мирка, то именно такому – картинно-дерзкому, дикому, страстному.

Номер им достался все же средней руки, постель под сатиновым, а не шелковым покрывалом, стулья потерты, латунь не начищена. Посреди ковра стояли нераспакованные коробки – это ее нареченный расстарался для невесты: закупил сорочки, блузы, пеньюары, домашние туфли, чулки, щипцы для локонов. Мирра ахнула: какой же он щедрый и предусмотрительный! Азиф не дал ей времени на восторги, подошел и крепко сжал в объятиях.

– Ничэго, что одна комната? – спросил он, гладя ее по волосам и по одной вынимая шпильки. Глаз его она не видела. Мирра промолчала, тогда он добавил: – Я могу спать на дыване, а могу и вообщэ не спать.

– Я бы не возражала принять ванну. – Она потупилась, выскользнула из его ручищ и принялась разбирать подарки в поисках чепца и домашнего платья.

Ванная комната порадовала горячей водой и розовой пеной, Мирра разделась, полюбовалась в затуманенном зеркале гибкой спиной и наливными яблочками грудей. Хороша! Она медленно опустила в воду тонкую ступню, села, запрокинула голову на край ванны и закрыла глаза. Пена нежно ласкала шею и живот, гладила колени, норовила залезть в потайные складки. Итак, она сделала роковой шаг и назад не повернет. С самого раннего детства ей мнилась впереди нерядовая судьба – интриги и опасности, предательства и погони. Барышня Аксакова презирала все пресное, обыкновенное, бледное. Она, как бабочка, тянулась к яркому и жаркому, забывалась в безрассудной храбрости, норовила перекроить свою жизнь и весь мир. Это у нее от отца, он тоже не любил серости, потому и ушел лекарствовать в военный госпиталь. Она тоже пошла бы. Отрезать ноги и зашивать кишки гораздо интереснее, чем капать в уши микстуры и выписывать клистирчики. Наверное, став ей законным мужем, Азиф разрешит заняться каким-нибудь полезным делом. Впрочем, она все равно не станет сидеть дома, как индюшка, вне зависимости от его позволения. Но почему-то хотелось верить, что между ними не случится разногласий.

Мирра знала, что могла заполучить жениха поприличнее, из столичных или московских, на нее, как на яркоперую птичку, заглядывались господа самого разного достатка. Однако за ней не числилось ни завидного приданого, ни громкого титула, хотя бы как у Тамилы, так что не приходилось мечтать о некой головокружительной партии. А на меньшее соглашаться – ни-ни! Европейцы – народ расчетливый и серенький, нет в них широты и полета. Все знакомцы в сравнении с Азифом бледнели и сливались в единую линялую перспективу, как будто стояли в длиннющей очереди на Невском проспекте в туманный день и боялись приподнять шляпы или распахнуть пальто. Все одинаковые, скучные. Даже социалисты не имели намерения соорудить что-то грандиозное, переходивший в пожар фейерверк или шествие с факелами, от которых непременно загорится подножная сенная труха. Нет, они все слеплены из пресного теста, а ей требовалось дрожжевое, чтобы поднималось и сносило прочь крышку кастрюли, как бы тяжела та ни оказалась. Это Азиф. Он именно таков, горящие глаза – горячие поцелуи, пестрые жилеты – разноцветные мечты. Он тот, кто ей нужен, чтобы не потухла.

Вода в ванне остыла, Мирра вылезла, обтерлась пушистым полотенцем, накинула батистовый пеньюар и краше самой Авроры вышла в комнату. Азиф, сидя на диване, мусолил газетный листок – не читал, пальцы бездумно переворачивали страницы туда-сюда, глаза бегали от окна к двери и снова к окну. Понятно: нервничал, боялся, что вот-вот постучат в дверь и потребуют вернуть похищенное.

– Я прекрасно отдохнула и освежилась. – Мирра подошла к столику, налила лимонаду, выпила. Она знала, как мило смотрелась вытянутая шея с перламутровыми прожилками.

– Я тоже освэжусь… пожалуй… потом на дыване прилягу, – прохрипел Азиф и метнулся в ванную, что еще хранила ее запах и пар ласкавшей ее воды.

Хм, на диване… Он полагает, что она трусиха? Услышав плеск, Мирра принялась расправлять постель. Едва успела закончить и разлечься на крахмальных простынях, как звуки воды стихли… Вот он выйдет, и что?

Дверь отворилась без скрипа, Азиф в шелковом халате стоял на пороге: мокрый, со слипшимися кудрями, прекрасный, как корсар или Робин Гуд. Мирра возлежала в распахнутом пеньюаре рембрандтовской Данаей, правда не настолько голая и мясная. Ее обернутая браслетом кисть приглашающе поглаживала простыню, фиолетовый взор обещал райское застолье. Он осторожными шагами приблизился к кровати, но, когда подошел вплотную, халат уже куда-то пропал. Заросшая густыми черными волосами хищная рука медленно протянулась, прикоснулась к ее шее, провела до плеча. Пеньюар сполз змеиной кожей, а под ним выросла новая – теплая и розовая, во сто крат лучше. Мирра закрыла глаза и не заметила, как его палец притронулся к пупырышку соска. Она вздрогнула и охнула. Тогда он быстро приник к ее губам. Телу стало горячо, а между ног ужасно щекотно. Волны кидали ее вверх-вниз, накатывали попеременно то нежной пеной с розовым ароматом, то тяжелым пряным настоем. Живот горел, ягодицы отчего-то сами собой начали приплясывать, стремясь урезонить внутренний зуд. Азиф очутился рядом, но уже совсем голый, штаны тоже испарились.

– Ты точно решила? Нэ будэшь жалеть? – Он на миг оторвался и посмотрел на нее, но ответа ждать не стал – видимо, прочитал на лице.

Мирра ощутила на себе сладкую тяжесть мужского тела, оно пахло одеколоном и чистым жаром. Сейчас случится блаженный кошмар! Она позволила согнуть и отодвинуть в сторону правую ногу, потом левую. Все: ее раскрыли, как морскую раковину, и возложили на жертвенный камень. Внизу живота бурлило нетерпение. Не зря этот плод запрещали пробовать под страхом посрамления и осмеяния, остракизма и отлучения от церкви, иначе все только этим и занимались бы. Мирра приготовилась испытать самое несказанное, невообразимое, еще сильнее, чем все предыдущее, она даже испугалась, что от делиции лишится чувств. И тут ее разорвала напополам страшная боль. Толстый тупой предмет втискивался внутрь, ломая и свергая все на своем пути, внедрялся в нее мощными нервными толчками, обжигал, топтал нежную плоть, не давал уползти. Она закричала, но сильная ладонь закрыла ей рот.

– Потэрпи чуть-чуть… Надо потэрпеть… Скоро пройдет.

Но боль и не думала проходить, наоборот, она усиливалась, потому что тупой толстяк уже пробрался в ее пропащее нутро, разорвал слабые препоны и теперь тыкался дальше прямо по живому, по свежим ранам. Она завизжала, требуя прекратить экзекуцию.

– Ты… сама… хотела… – Он и не думал останавливаться, наоборот, ускорялся, толстяк наливался чугуном, колотил изо всей мочи.

Жесткая ладонь попробовала приласкать ее, но теперь любое прикосновение отдавалось нервическим раздражением. Да, она сама затеяла это чумное представление и до сих пор верила, что все правильно… Но почему же так больно?

Азиф наконец вздрогнул всем сильным и тяжелым телом, зарычал и придавил ее горячей тяжестью. Толстяк обмяк и перестал долбить. Боль потихоньку убаюкивалась. Вот и все… Мда, первая ночь оказалась далека от нарисованной иллюзиями.

Утром они проснулись, обнявшись, как нашкодившие котята. Мирра отправила матери еще одно письмо, с аппетитом позавтракала, Азиф вел себя до невозможности предусмотрительно. После завтрака он попробовал снова пробраться под платье, растормошить поцелуями и заигрываниями, но получил неоспоримый отказ. Весь день они промаялись в номере, а вечером поехали на вокзал к поезду. Этого времени хватило, чтобы Мирра успокоилась, забыла про страшную ночь и больше думала о счастье взаимной любви, чем о муках супружеского ложа. В поезде он снова намекнул, мол, у мужчин бывают свои потребности, которые их жены должны уважать. Она надула губки и с безучастным видом отвернулась к окну.

Баку встретил их неянварским солнцем и внушительным, совершенно в европейском стиле зданием железнодорожного вокзала. Приветствовать Азифа на родине явились его товарищи: высоченный носатый Бахрам, похожий на древнего персидского торговца Джавад и корпулентный щекастый Фархад. Все они сносно говорили по-русски, радушно улыбались, гостеприимно показывали на диковинки. Город походил на самовар: внутри что-то кипятилось, бурлило, но наружу выползала только приличная струйка служащих и купцов. Тот, кто на разливе, подавал стаканы под закрытыми крышками, а угощенья прятал под чистыми салфетками.

Извозчик повез их по мощенным камнем улицам, по бокам высились прелестные, но до обидного европейские особнячки в два или три этажа, очень чистенькие и ухоженные, с балкончиками и баллюстрадами, с коваными перильцами и лепной скульптурой. Архитекторы предпочитали модерн или барокко, изредка снисходили до рококо, но ни разу ей не попалось чего-нибудь экзотического. Это походило не на сказку Шахерезады, о которой говорил Азиф, а на маленький Париж или Брюссель. Гнедая послушно трясла медным колокольчиком – тинь-цинь-линь-динь! – начиналась новая жизнь, и Мирра станет ей не служанкой, а товарищем.

Ближе к центру стали мелькать купола мечетей и минареты, и наконец коляска приблизилась к толстенной каменной стене – однозначно старинной, Средних веков или того ранее.

– Это Ичери-шехер – старый город, – пояснил Азиф. – Раньше это была крэпостная стэна. А теперь все богатые живут там. – Он кивнул назад, на пространство нарядных особнячков.

Судя по всему, богатых в Баку насчитывалось много. Это неудивительно: нефть, иностранные капиталы, банки, биржи. Даст Бог, не придется бедствовать и их молоденькой семье. Голова сама собой вертелась по сторонам, город ее пленил. Лошадь послушалась гортанного окрика и остановилась у большущего строения внутри крепостной стены. Вместе со своими конюшнями и кухнями оно занимало целый квартал. Мирра удовлетворенно сощурилась: похоже, ее суженый уродился князем не последнего разбора. Внутри все открылось: постройка представляла собой не дом, а двор, обнесенный глиняными стенами. Со всех четырех сторон возвышались жилые комнаты в два яруса, а посередине росли гранатовые деревья, стояли лавки, смотрел овальным голубым глазом мраморный колодец. Азиф не жил здесь: он привез невесту в гостиницу. Комнатка им досталась невзрачная, без ванной и гардеробной, но не зря же здесь в каждом квартале пять или шесть веков пользовали одни и те же бани. Путешественники переоделись и спустились к ужину. Шустрый молодчик в алом провел их в кабинку, отделенную от прочих деревянной решеткой и толстым покрывалом. Получалось, что у каждого стола свой теремок и никто ни на кого не глазел. Проходя мимо неплотно занавешенной соседней кабинки, Мирра заметила мужчину в тюрбане и женщину с закрытым лицом. Заглядывать в чужую жизнь было неприлично, но очень хотелось. Азиф настороженно покашлял, и ей пришлось топать мимо.

Им подали баранину на вертеле, истекавшую соком не хуже арбуза или хурмы, еще что-то невообразимое, посыпанное гранатовыми зернами, сдобренное пряностями и белым соусом. На столе толклись в изобилии чашечки с орехами, расписные тарелки с зеленью и сырами, лепешки на деревянных досках. Спутники разговаривали между собой на турецком, а с половыми – на азербайджанском. Мирра на слух не находила разницы. Видимо, ей придется выучить эти языки.

Бахрам ел много и часто вытирал губы полосатым платком, Фархад отщипывал кусочки от лепешки, макал их в белое с гранатом и подносил ко рту, будто не трапезничал, а щелкал семечки. Джавад успевал и угощаться, и не отводить глаз от чужой невесты. Он сказал что-то одобрительное Азифу, и тот горделиво приосанился. Похвалил, догадалась Мирра. Друзьям нашлось о чем побеседовать, так что развлекал ее по большей части тот же Джавад. Он поведал легенду Девичьей башни и обещал непременно туда сводить, расписал дворец Ширваншахов и достоинства восточных бань, кои также ей неукоснительно надлежало посетить. Затем пошутил, дескать, жаль, не сумеет сопроводить ханум в баню, хоть и несказанно этого желает. На провокацию следовало реагировать. Мирра посмотрела на Азифа, тот покосился, но промолчал. Значит, все хорошо, в этом краю ханжество не в чести. К концу ужина подали чай со сладостями – прозрачным лукумом и медовой пахлавой, засахаренными орехами и сушеными фруктами. Знай она, что ожидается такое чаепитие, вовсе не стала бы ничего есть, сохранила бы место для десертов. Они окончательно подружились с Джавадом, договорились назавтра побродить по старому городу и наконец распрощались.

Ночью она смилостивилась над будущим супругом, позволила потешить толстячка в его штанах. Больно – не больно, а что делать? Такова женская участь. Страхи оказались чрезмерными, на этот раз испытания выдались куда менее жестокие, но все равно без приятности. Разве что от ласк, но из-за боязни перед грядущей болью и они показались грубыми и стыдными.

Два дня проплыли парочкой влюбленных лебедей по окоему бакинской пристани. В глубинах Ичери-шехер нашлись живой, дышавший дорогой и пряностями караван-сарай и восточный базар, где торговцы коврами разложили свои драгоценности прямо на камнях, хвастались ими, зазывая по-русски и по-местному.

На третий день Джавад привел знакомую гнедую, запряженную в хорошо поживший тарантас: предстояла поездка в кишлак жениха. Мирра повязала платок, надела свободного кроя костюм и уселась возле зашторенного окошка, надеясь подглядывать в пыльную щелочку. Она уже полюбила Баку с его лепешками, бродячими котами и яростным морским ветром. Хорошо, что они поселятся именно здесь, среди горящих камней и горячих сердцем людей.

Дорога заняла больше трех часов, но шла вдоль моря и показывала иногда его синий уголок. Навстречу попадались небольшие селения из мазанок, стада овец и закутанные в покрывала странники на настоящих верблюдах. Никаких гор здесь не наблюдалось, и Мирра озадачилась, отчего же в Москве все считали Азифа горцем.

Кишлак выплыл из-за очередного поворота прилегшей у обочины плодовитой ярочкой – то ли палевой, с колтунами и репьями, с торчавшими мослами и равнодушной мордой, то ли просто запыленной. Она подъела прилежащую траву, поэтому оказалась окружена коричневым кольцом истоптанной мокрой земли, которая ее безнадежно пачкала. Отдельные бараки отвалились от материнского тела сомлевшими на солнце ягнятами, и непохоже, чтобы за ними кто-нибудь следил. Строения поднимались холмом от края к центру, но между домами не мелькали улицы или перекрестки – только разновысотные глинобитные стены, одна над другой, крупные кудри без какого-либо замысла.

Экипаж остановился у большого, давно не беленного дома. Жилище растекалось многочисленными переходами, внутренними двориками, жаровнями, казанами и низенькими деревянными диванами, клетками с птицей и лестницами в никуда, шпалерами и тандырами, растущим взаперти виноградом и расставленными как попало, брошенными без пригляда корзинами. Это все напоминало старинную восточную шаль: вытканные при рождении цветы кое-где засалились и блестели, кое-где вообще прожглись и чернели пещерками в неизвестность. Такие служили веками, собирая чужие слезы и судьбы, обличая, обрекая или оберегая. Когда хозяйка вываливалась из парной, она прикрывала платком срам, когда плясала в кругу – расплескивала по плечам крылья. Никто не знал, каким орнаментом наделила его безымянная, давно почившая мастерица. Вещь сама сочиняла себе рисунки, придумывала краски и узоры, цвела из года в год разными сюжетами.

Азиф еще раз попросил поклониться его отцу и матери, смотреть кротко и не заводить бесполезных разговоров. Она все сделала, как он велел, и вслед за молчаливой служанкой прошла в дальнюю комнату с окошком внутрь. Через час за ней пришли и отвели в завешанную коврами трапезную. Если бы проворная девушка не привела Мирру за руку, она сама ни за что не нашла бы сюда дороги.

Служивший некогда в Санкт-Петербурге хозяин прекрасно владел искусством европейского этикета, разбирался и в родословных древесах российской знати, и в книжных новинках. Мать больше молчала и кивала седой благообразной головой. Мирре она показалась удивительно красивой: огромные агатовые глазищи, густые длинные ресницы, аристократический профиль. Вот на нее и походил Азиф. Отец же к старости растолстел и обрюзг, теперь не разобрать, кем был в молодости: гончей, волком или медведем.

– Завтра свадьба, – сказал отец. – Вы станете мусульманкой и нашей дочерью.

Мать согласно кивнула, и у Мирры потеплело на сердце. Вот так просто, без лишних приготовлений или вопросов. Никто не поинтересовался, отчего нет ее родителей, отчего без сватовства и прочих установленных обрядов. Очевидно, в этих краях похищать жен – будничное дело. Трое приятелей Азифа, отобедав, удалились, вскоре и невесте позволили уединиться в отведенной келье. На этот раз ее не проводили, поэтому путь вышел долгим.

Ни вечером, ни ночью жених к ней не пришел – наверное, не положено. Она отказалась от ужина, удовольствовавшись чаем со сладостями, и с предвкушением завтрашнего судьбоносного события прикорнула на своей лежанке.

Наступило утро самого радостного дня в жизни каждой женщины, что выходила замуж по взаимной любви. Оно обрадовало замечательной погодой, которая вообще не походила на январь в привычных российских широтах, скорее на апрель. Мирра надела приготовленное платье, накинула на голову покрывало, из-за коего ничего не могла разглядеть, и ступала меленькими шажочками, лишь бы не напороться на гостей или не навернуться. Даже Азифа она не видела, зато представляла себе, как он хорош в праздничной одежде, белом чекмене с саблей на боку, алой феске и высоких сапогах. Про штаны ей думать не хотелось, там жил толстячок, с которым все еще предстояло подружиться. Ритуал проходил на турецком, поэтому ей пришлось просто поскучать. Гостей собралось не много, стол накрыли, как вчера, без излишеств. Вина и прочих горячительных напитков не подавали, но об этом ее успели предупредить. Гости много и весело угощались, еще больше говорили, однако невеста снова ничего не понимала.

Наконец застолье подошло к концу. Жених взял ее за руку, поклонился и повел вверх по лестнице в их общую спальню. Мирре ужасно надоело сидеть под покрывалом без единого слова, и она обрадовалась завершению такого неинтересного торжества. Сегодня снова предстояло заниматься супружеским делом, без этого никак – все-таки первая брачная ночь. Она приготовилась терпеть, позволила Азифу себя раздеть, но осталась совершенно равнодушной к его признаниям и многословному пересказу всего, что наговорили приглашенные.

В этот раз снова досталось много боли, не так как в самый первый, но изрядно. Она не смела кричать в чужом доме, поэтому заплакала. Мужа ее слезы не тронули, наоборот, распалили. Он особенно тягуче всовывал своего толстяка, дрыгался и доставлял несказанные мучения. С ласками тоже не задалось: нынче у новобрачного не хватило на них ретивости, но это пусть, лишь бы поскорее урезонил свой жадный до услад уд. Жена продолжала тихо плакать, муж буйствовать: то колотил, будто вбивал кол в ведьмину могилу, то макал, как хлебный мякиш в подливу, то замирал, давая надежду на завершение пытки, чтобы снова начать наяривать с неистовой силой и прибывающим остервенением.

Но и это закончилось. Обессиленная Мирра провалилась в сон, у нее даже не хватило сил поговорить о ближайших планах.

А назавтра оказалось, что ритуал еще не исчерпан полностью: ранним утром в комнату бесцеремонно вошла мать Азифа с тремя пожилыми товарками. Она жестами велела освободить постель, сдернула простыню и уставилась на нее с недоверием и порицанием. Прозвучал короткий злой вопрос. Азиф потупился. Снова вопрос. Наконец свекровь перешла на русский:

– Где кровь? Почему нет крови?

Окончательно потерявшаяся Мирра не могла вымолвить ни слова. Она искала поддержки у возлюбленного, но он почему-то не спешил объясняться.

– Нечестная девица не станет женой моему сыну! Уходи! – Свекровь грозно сверкнула глазами.

Азиф начал что-то сбивчиво говорить, но мать просто махнула на него просторным черным рукавом, как ворона крылом. Она кинула Мирре, как выплюнула:

– Уходи, или я скажу отцу.