Смогу ли я описать словами, сестра, как зародилась благосклонность моего мужа? Когда я почувствовала пробуждение его сердца?

Ах! Как холодная земля весной узнает о приходе солнца и оживает, раскрывается ему навстречу? Как море чувствует притяжение луны?

Я потеряла счет времени. Знаю только, что я больше не одинока. Мой дом теперь там, где он, и мысли о материнском доме оставили меня.

Днем, в отсутствие мужа, я проводила бесконечные часы, размышляя над его словами. Вспоминала его глаза, лицо, линию губ, случайное прикосновение руки, когда он перелистывал страницы книги на столе перед нами. Вечерами, когда он садился рядом и учил меня, я украдкой смотрела на него, впитывая его черты изголодавшимся сердцем.

День и ночь я думала о нем, пока наконец, подобно могучему весеннему потоку, наполняющему высохшие зимой каналы, подобно реке, которая питает землю живительной влагой, мысли о моем господине не заполнили каждую проведенную в одиночестве и тоске минуту.

Кто сможет понять силу чувств между мужчиной и девушкой? Она начинается со случайной встречи глазами, с нерешительного взгляда, который, внезапно разгорается, становясь настойчивым и жгучим. Пальцы робко соприкасаются, всего на секунду, а затем сердца устремляются навстречу друг другу.

* * *

Решусь ли я рассказать даже тебе, сестра? Для меня наступило время великой радости. Известие, которое я собираюсь поведать, озарило мою жизнь. В последний день одиннадцатого месяца я узнала, что в середине года, когда придет время собирать рис, у меня родится ребенок.

Когда я сообщила мужу, что забеременела и таким образом исполнила долг перед ним, он очень обрадовался и первым делом официально уведомил своих родителей, а затем и братьев. Мы получили от них поздравления. Моих родителей, разумеется, это напрямую не касалось, однако я решила поделиться новостью с мамой во время следующей поездки домой по случаю Нового года.

Для меня настали по-настоящему трудные времена. До сих пор в семье мужа мне отводилась весьма незначительная роль. Я была всего лишь женой младшего сына и с того дня, как мы переехали из большого дома, почти не принимала участия в жизни семьи. Дважды, когда я в установленное время приезжала выразить почтение и подавала чай матери моего мужа, она относилась ко мне с пренебрежением, хотя и беззлобно. Теперь все изменилось: я стала жрицей судьбы и ношу в себе наследника, надежду семьи. Ни у кого из пяти братьев моего мужа не было отпрысков мужского пола. Если у меня родится мальчик, в семейной иерархии он займет следующее по значимости место после старшего сына и станет наследником семейных поместий. Ох, как жаль, что сын принадлежит матери только считаные первые дни! Слишком скоро ему предстоит занять свое место в большой семье. Всего на краткий миг он будет моим! О, Гуаньинь, защити моего сыночка!

Упоение тех минут, когда мы с мужем впервые заговорили о ребенке, быстро сменилось гнетущей тревогой. Как я уже сказала, для меня наступили трудные времена, в особенности из-за многочисленных советов, которые сыпались отовсюду. Самые важные наставления я получила от своей почтенной свекрови.

Узнав о моей радости, она послала за мной. С тех пор как мы с мужем переехали, его мать держалась по отношению к нам с некоторым высокомерием и всегда принимала меня в гостевой комнате. Однако на сей раз она велела служанке провести меня через третий двор во внутренние покои.

Свекровь пила чай, сидя за столом. Вообрази величественную пожилую даму, настолько тучную, что ее крошечные ножки больше не могут выдерживать огромный вес. Она не в состоянии ступить ни шагу без помощи двух крепких рабынь, которые всегда стоят наготове позади ее кресла. Руки у нее маленькие, а распухшие пальцы унизаны золотыми кольцами. Она всегда держит при себе длинную серебряную трубку – рабыни постоянно следят, чтобы та была набита, готовые в любую секунду разжечь ее от тлеющей скрученной бумаги.

Я тут же подошла к ней и поклонилась. Свекровь взяла мою руку и с широкой улыбкой, от которой ее узкие губы скрылись в толще полных щек, нежно похлопала меня по ладони.

– Хорошая дочь, хорошая дочь, – сипло произнесла она. Ее шея давно исчезла в складках плоти, и в голосе всегда слышна одышка.

Наконец-то я ей угодила. После того как свекровь приняла из моих рук чашку с чаем, я опустилась на стоящий неподалеку низенький табурет. Раньше ее не волновало, где я сижу. Теперь она сочла мою скромность неподобающей и, кашлянув, с улыбкой сделала мне знак занять место напротив нее за столом. Я подчинилась.

Затем она послала за другими снохами, чтобы те пришли меня поздравить. Для трех из них, так и не зачавших после нескольких лет замужества, я была предметом зависти и живым упреком. Самая старшая, высокая женщина с желтым цветом лица, вечно хворая и страдающая, начала раскачиваться вперед-назад, во весь голос причитая:

– Ох, горе мне! Ох, судьба-злодейка!

Свекровь со вздохом покачала головой и дала старшей снохе выплакаться, а сама тем временем выкурила две трубки табака. Потом она велела женщине замолчать, так как желала поговорить со мной. Позже мне стало известно, что старший брат моего мужа недавно взял вторую жену, поскольку первая так и не родила ему детей. Вот почему несчастная была в тот день особенно безутешна: ей наконец открылось, что, невзирая на любовь к мужу, ее молитвы и жертвы отвергнуты богами.

Свекровь дала мне много разумных советов и среди прочего велела не готовить одежду для ребенка заранее. Так было принято в Аньхое, где она провела детство. Считалось, что рождение человека следует хранить в тайне от жестоких богов, дабы те заранее не узнали о появлении на свет новой жизни и не погубили ее. Когда я услышала об этом, то спросила:

– Во что же мне тогда одеть голенького младенца?

– Заверни ребенка в старую одежду его отца, – внушительно изрекла она. – Это принесет ему удачу. Я делала так с каждым из шести сыновей, и все выжили.

Невестки тоже дали мне массу наставлений, притупляя таким образом свою зависть, и каждая опиралась на обычаи родных краев. В особенности они советовали после рождения ребенка употреблять определенный вид рыбы и пить воду с коричневым сахаром.

В тот вечер я рассказала обо всем мужу, довольная столь дружеским участием со стороны его семьи. К моему изумлению и ужасу, он вдруг крайне рассердился и, запустив пальцы в волосы, начал ходить по комнате.

– Какие глупости! Глупости! Сплошная ложь и суеверия! Нет, никогда, никогда!.. – Он остановился, взял меня за плечи и серьезно посмотрел в глаза. – Пообещай, что будешь слушаться исключительно меня. Не забывай, твой долг – повиноваться мужу. Поклянись, Гуйлань, иначе других детей у нас не будет!

И я в испуге пообещала. Что еще мне оставалось?

Когда я нерешительно дала слово, он немного успокоился и сказал:

– Завтра мы навестим семью моего бывшего учителя-американца, чтобы ты посмотрела, как живут люди на Западе и как воспитывают детей. Я не прошу тебя слепо им подражать, однако тебе полезно расширить свои представления.

Я послушалась мужа во всем, кроме одного. На следующее утро я тайком выскользнула из дома в сопровождении служанки и купила в лавке ароматические палочки. К тому времени едва рассвело. Мальчик, вышедший нас обслужить, зевал и поеживался в утреннем тумане. Затем я направилась к храму, чтобы поставить зажженные благовония перед маленькой черной фигуркой Гуаньинь, дарующей сыновей и легкие роды. Хотя мраморная плита была мокрой от росы, я опустилась на колени и несколько раз коснулась ее лбом, бормоча сокровенные желания, а затем встала и с мольбой посмотрела на богиню. Она не ответила. Урна была переполнена остывшим пеплом благовоний, которые другие матери клали туда до меня с такими же молитвами и чаяниями. Посильнее воткнув зажженные ароматические палочки, я оставила их догорать, а сама возвратилась домой.

* * *

Верный данному слову, на следующий день муж повел меня в гости к своим иностранным друзьям. Мною владело изрядное любопытство и в то же время – легкий страх. Теперь я вспоминаю об этом с улыбкой!

До тех пор мне никогда не случалось бывать в западном доме. Я не гуляла по улицам, и никто в доме моей матери не водил знакомств с иностранцами. Отец, конечно, встречался с ними во время своих путешествий, однако не удостаивал их особой чести и только посмеивался над их вульгарным видом и резкими, грубыми манерами. Тем удивительнее восхищение, которое они внушали моему брату. Он часто видел их в Пекине, и среди его школьных учителей было несколько иностранцев. Однажды, еще до замужества, я услышала, что он побывал в доме одного из таких людей, и очень восхитилась его смелостью.

В доме моей матери ни у кого не было подобных связей. Случалось, правда, что служанки возбужденно рассказывали о чужестранцах, которых мельком увидели на улице, когда ходили за покупками; порой до меня долетали разговоры об их необычайной мертвенно-бледной коже и прозрачных глазах. Я внимала им с тем же любопытством и страхом, с каким слушала истории Ван Да Ма о призраках и демонах из древних времен. Служанки шептались даже о магической способности белых людей похищать душу человека при помощи маленького черного устройства – коробочки, в которую они заглядывали одним глазом. Как только внутри что-то щелкало, человек ощущал странную слабость в груди и вскоре – в результате болезни или несчастного случая – умирал.

Когда я рассказала об этом мужу, он расхохотался.

– И как же тогда мне удалось вернуться от них живым спустя двенадцать лет?

– Ну… потому что вы мудры и разгадали их магию.

– Пойдем, и сама увидишь: они такие же, как мы.

Итак, в тот же день мы отправились в гости. Нас встретил прекрасный сад с травой, деревьями и цветами. Я удивилась, что западные люди понимают ценность природы, хотя устроено все было довольно примитивно: никаких двориков и прудов с золотыми рыбками, деревья высажены без какого бы то ни было порядка, а цветы растут как им заблагорассудится. Должна признать, когда мы наконец очутились перед входной дверью, мною овладело желание сбежать, что я и сделала бы, не будь рядом мужа.

Внезапно дверь отворилась, и на пороге возник «белый дьявол» с широкой улыбкой на лице. Я догадалась, что передо мной мужчина, по одежде – муж носил такую же. Однако представь мой ужас, когда я увидела, что на голове у него не прямые черные волосы, как у других людей, а курчавая рыжая шерсть! Его круглые глаза напоминали омытую морем гальку, а нос горой возвышался посреди лица. О, моим глазам предстало поистине безобразное существо – уродливее, чем Бог севера у входа в храм.

Однако мой муж, нисколько не смутившись при виде странного человека, храбро протянул ему руку, которую тот сжал и потряс вверх-вниз. Не выказав удивления, супруг повернулся, чтобы представить меня. На лице иностранца вновь заиграла широкая улыбка. Он протянул ладонь, словно хотел пожать руку и мне. При взгляде на его ладонь – крупную, шишковатую, покрытую длинными рыжими волосками и черными точками – я внутренне содрогнулась, не в силах заставить себя к ней прикоснуться. Поэтому я сунула руки в рукава и поклонилась. Мужчина улыбнулся еще шире и пригласил нас в дом.

Мы вошли в небольшой холл, напоминающий наш собственный, а затем в комнату. Возле окна сидела фигура, в которой я сразу распознала женщину. Вместо брюк на ней было длинное хлопчатобумажное платье, подпоясанное простой тесемкой. Ее волосы – гладкие и прямые – несмотря на ужасный желтый цвет, выглядели не столь безобразно, как у мужа. Кроме того, у нее был высоко посаженный и не такой крючковатый нос и большие руки с короткими квадратными ногтями. Я посмотрела на ее ступни размером с цеп для обмолотки риса и подумала: «Если таковы родители, на что похожи маленькие белые дьяволята?»

Справедливости ради замечу, что иностранцы старались вести себя вежливо, однако на каждом шагу совершали ошибки, выдавая отсутствие воспитания. Они подавали чашки с чаем одной рукой, угощая сначала меня, а затем моего мужа. Кроме того, мужчина обращался ко мне напрямую! Я сочла это оскорбительным. Ему следовало игнорировать мое присутствие, предоставив жене развлекать меня беседой.

Полагаю, их нельзя винить. Однако, по словам моего супруга, они живут здесь уже двенадцать лет и за это время могли бы кое-чему научиться. О тебе, сестра, я молчу: ты прожила здесь столько, что давно стала одной из нас.

Самая интересная часть визита началась, когда муж попросил иностранку показать мне детей. «Мы сами ждем ребенка, – объяснил он, – и я хотел бы познакомить жену с западными обычаями». Она тут же встала, приглашая меня пройти наверх. Я боялась оставаться наедине с этой женщиной и бросила умоляющий взор на мужа, но тот кивком велел мне следовать за ней.

Впрочем, наверху мои опасения быстро развеялись. Мы вошли в залитую солнцем комнату, которая отапливалась черной печью. И вот что странно: хотя комнату явно хотели нагреть, окно было приотворено, и оттуда проникал холодный воздух. Впрочем, эти подробности я заметила не сразу. Все мое внимание приковали три маленьких иностранца, играющие на полу. Никогда не видела столь забавных существ!

С виду они были здоровыми и упитанными, однако я отметила, что у всех троих светлые волосы. Мне уже приходилось слышать о природе чужестранцев: в отличие от нас они рождаются с белоснежными волосами, которые с возрастом темнеют. Кожа у них тоже очень светлая. Я предположила, что ее протирают какой-то специальной лечебной водой. Тогда мать показала мне комнату, где дети ежедневно моются с головы до ног. Вот и объяснение: природные оттенки потеряли цвет от столь частого мытья.

Затем женщина показала мне детские вещи. Нижнее белье у них белого цвета, а младший ребенок и вовсе был одет целиком в белое. Я спросила у матери, носит ли он траур по кому-нибудь из родственников, поскольку белый – цвет скорби, на что она ответила: нет, его так одевают исключительно из соображений чистоты. Я удивилась: в таком случае уместнее был бы темный оттенок, ведь он менее маркий, – однако промолчала и продолжила осматривать комнату.

Кроватки, также застеленные белым, производили удручающее впечатление. Непонятно, почему они всюду используют цвет траура и смерти. Ребенка следует одевать и заворачивать только в цвета радости: красный, желтый и ярко-синий! Мы обряжаем младенцев в алый, радуясь их появлению на свет. У иностранцев же все наперекор законам природы. Например, я была потрясена, узнав, что чужестранка сама кормила своих детей грудью. Мне бы никогда не пришло в голову самой кормить ребенка. Среди китаянок хоть сколько-нибудь значимого положения и достатка подобное не принято – для этого предостаточно рабынь.

После возвращения домой я рассказала обо всем мужу и в заключение добавила:

– Она сама кормит грудью. Неужели они настолько бедны?

– Нет ничего плохого в том, чтобы кормить своего ребенка, – ответил он. – Ты тоже будешь.

– Что? – поразилась я.

– Разумеется, – серьезно подтвердил муж.

– Но тогда пройдет два года, прежде чем я смогу родить вновь, – возразила я.

– Именно так должно быть. Только довод твой абсурден.

Возможно, мой муж прав и в этом отношении. Хотя, конечно, странно… В любом случае моим надеждам на то, что в доме будет много сыновей, не дано сбыться: в каждой семье несколько детей неизбежно умирают, а часть рождается девочками.

* * *

На следующий день я отправилась к госпоже Лю, чтобы рассказать о своем визите. Ах, если бы богиня подарила мне такого сына – крепкого, румяного, ясноглазого! Ее дети были очаровательны в красных узорчатых одеяниях, изысканно подчеркивающих золотистый оттенок кожи.

– Вижу, вы придерживаетесь старинных обычаев, – со вздохом удовлетворения отметила я, глядя на детей.

– И да и нет… – Она притянула к себе старшего ребенка. – Смотрите, я использую белые вкладыши, которые можно легко вынуть и постирать. Берите у иностранцев то, что вам пригодится, а все неподходящее отбрасывайте.

Из ее дома я направилась в магазин тканей и купила тончайший узорчатый шелк красного и розового оттенков, а также черный бархат для крошечного жакета без рукавов и атлас для шапочки. Определиться с выбором было непросто, ведь я хотела для сына самого лучшего. По моей просьбе владельцу магазина пришлось доставать со стеллажей, доходивших до потолка, все новые и новые рулоны шелка, которые хранились завернутыми в темную бумагу.

– Покажите еще! Мне нужен шелк, расшитый цветами персика.

Тяжело пыхтя, старик проворчал что-то насчет женского тщеславия.

– Я не для себя, а для сына.

Тогда он скривил губы в лукавой улыбке и принес кусок самого красивого шелка, который еще не показывал.

– Вот, возьмите. Я хранил его для жены магистрата, но так и быть, уступлю вам ради сына. В конце концов, она всего лишь женщина.

Именно то, что я искала. Розоватое свечение, исходившее от материи, затмевало разложенные на прилавке яркие груды шелка. Я купила ее не торгуясь, хотя старый пройдоха явно прибавил цену, видя мою заинтересованность.

«Вечером, – думала я, неся покупку домой, – выкрою из этой ткани маленькую курточку и брюки. Сделаю все сама. Не хочу, чтобы кто-то прикасался к вещам моего ребенка».

Преисполненная счастья, я была готова всю ночь провести за шитьем для своего сына! Я изготовила ему пару туфель с тигриными мордами, а для забав купила серебряную цепочку.