Я тебя не утомила, сестра? Тогда продолжаю.

Хотя прошло совсем немного времени, мне казалось, что минула сотня лун с тех пор, как я пересекла ворота родного дома в свадебном паланкине. Тогда меня переполняла надежда и одновременно страх. Теперь я вернулась замужней женщиной с уложенной по спирали косой и без девичьей челки на лбу. Однако внутри я по-прежнему ощущала себя той же девочкой, только еще более напуганной, одинокой и лишенной иллюзий.

Мама, опираясь на длинную бамбуковую трость, вышла встретить меня в первом дворе. Она выглядела усталой и еще более изможденной, чем прежде, – возможно, оттого, что теперь я не виделась с нею каждый день. Как бы то ни было, новое выражение печали в ее глазах тронуло меня, и, поклонившись, я рискнула взять ее за руку. Она ответила легким пожатием, и мы вместе направились во внутренний двор.

О, с какой жадностью я смотрела на все вокруг, ожидая найти большие перемены. Но все шло своим чередом, тихо и упорядоченно, как раньше, если не считать детского смеха и суетящихся слуг, которые с улыбками и громкими восклицаниями приветствовали меня. Осеннее солнце разливалось по увитым цветами стенам и глазурованной плитке на полу, сияло в кустах и на поверхности прудов. Зарешеченные двери и окна с южной стороны были распахнуты, чтобы впустить тепло и свет; проникающие внутрь лучи сверкали на резном дереве и крашеных потолочных балках. И пусть я знала, что отныне мое место не здесь, душа обрела покой в своем истинном доме.

Не хватало только одного красивого насмешливого лица.

– Где Четвертая жена? – спросила я.

Прежде чем ответить, матушка позвала рабыню и велела набить трубку.

– Ламэй? Я отправила ее за город, сменить обстановку.

По ее тону я поняла: от дальнейших расспросов лучше воздержаться. Позже, вечером, когда я готовилась ко сну в своей детской спальне, пришла старая Ван Да Ма, чтобы по привычке расчесать мне волосы и заплести косу. В дополнение к прочим сплетням она рассказала, что отец подумывает взять новую наложницу, молодую девушку из Пекина, получившую образование в Японии. Услышав об этом, Четвертая жена проглотила свои лучшие нефритовые серьги. Два дня она молчала, несмотря на ужасные страдания, пока мама наконец обо всем не догадалась.

Ламэй была при смерти. Семейный врач, за которым тотчас послали, колол ей запястья и лодыжки иглами. Ничего не помогало. Кто-то из соседей предложил иностранную больницу. Мама даже слышать об этом не хотела. Мы ничего не знаем об иностранцах. Да и что чужеземные врачи понимают в наших недугах? Они сведущи только в болезнях своего народа, примитивного и варварского по сравнению с высокоразвитыми и культурными китайцами. Тем не менее мой брат, оказавшийся дома по случаю Праздника середины осени, лично позвал врача-иностранку.

Она принесла очень странный инструмент с длинной трубкой, которую засунула в горло Четвертой жены. К всеобщему изумлению, серьги тут же вышли наружу. Сама иностранка, не выказав ни малейшего удивления, спокойно сложила свой инструмент и ушла.

Другие наложницы на чем свет ругали Четвертую жену за то, что она проглотила свои лучшие нефритовые серьги.

– Лучше бы съела коробок спичек, цена которому десять монет, – заметила толстая жена.

Ламэй лежала на кровати с задернутым пологом. Ей нечего было ответить. За все время выздоровления никто не видел, чтобы она ела, и не слышал, как она говорит. Неудачная попытка свести счеты с жизнью лишила ее прежней самоуверенности. В конце концов моя мать сжалилась над ней и отослала, чтобы избавить от насмешек других женщин.

Однако подобные темы служили всего лишь предметом домашних сплетен и были неуместны в моих разговорах с мамой. Только из огромной любви к дому и острого желания знать все подробности я слушала болтовню Ван Да Ма, которая много лет прожила с нами и поэтому была в курсе всех наших дел. Когда мама покинула свой далекий дом в Шаньси, чтобы выйти замуж за моего отца, Ван Да Ма приехала вместе с ней. Именно она принимала на свет маминых детей, а после ее смерти перейдет к жене моего брата и будет заботиться о ее детях.

Из всего, что я слышала, только одно имело существенное значение: мой брат решил поехать за границу и продолжить обучение в Америке! Мама про это ни словом не обмолвилась. Зато Ван Да Ма, которая утром принесла мне горячую воду, шепотом поведала, что отец сперва насмехался над новыми идеями сына, однако в конце концов дал согласие, потому что среди его друзей теперь модно отправлять детей учиться за границу. Мама, когда узнала, пришла в сильное расстройство, три дня ничего не ела и ни с кем не разговаривала. «Не припомню, чтобы она хоть раз в жизни так убивалась, – сообщила Ван Да Ма, – не считая того раза, когда ваш отец взял в дом первую наложницу». Наконец, видя, что брат твердо намерен пересечь Тихий океан, мать попросила его сначала жениться и обзавестись наследником.

– Если ты не в состоянии уразуметь, что твои плоть и кровь принадлежат не только тебе, если ты упрям, безрассуден и, презрев долг, стремишься навстречу опасностям этой варварской страны, по крайней мере, продли священный род своих предков. Тогда в случае твоей смерти – о, сын мой! – я смогу найти утешение в лице внука.

На что брат упрямо ответил:

– Я не хочу вступать в брак. Единственное мое желание – продолжить изучать науку и все, что с ней связано. Ничего со мной не случится, матушка. Возможно, когда я вернусь… Но не теперь, не теперь!

Тогда мама забросала отца посланиями, призывая его вмешаться и склонить сына к женитьбе. Увы, тот, занятый подготовкой к приезду новой наложницы, отнесся к делу легкомысленно, и брат все-таки настоял на своем.

Я разделяла тревогу матери. Поскольку у дедушки не было других сыновей, кроме моего отца, мы с братом – последнее поколение в роду. Остальные мамины дети умерли в юном возрасте. Поэтому крайне важно, чтобы мой брат поскорее обзавелся наследником и мама, таким образом, исполнила долг по отношению к предкам. Вот ради чего он с детства помолвлен с дочерью Ли. Правда, я слышала, будто она некрасива. Впрочем, разве это имеет значение, когда речь идет о желаниях нашей матери?

Обеспокоенная непослушанием брата, я несколько дней переживала за маму, хотя та ни разу о нем не заговаривала. Она похоронила эту печаль наряду с другими в тайниках своей души, как всегда, предпочитая безмолвствовать перед лицом неизбежных страданий. Вот почему я, привыкшая к материнскому молчанию, в окружении знакомых лиц и родных стен постепенно перестала думать о брате.

* * *

Как я ожидала и боялась, первая мысль, которую я встречала в каждом взгляде, была: скоро ли у меня родится сын? На расспросы я отвечала уклончиво, ограничиваясь почтительным кивком в ответ на добрые пожелания. Никто не должен узнать, что муж мною не интересуется. Никто! И все-таки маму обмануть мне не удалось.

Однажды вечером, через семь дней после приезда, я праздно сидела у входа в большой внутренний двор. Темнело; вокруг суетились рабы и слуги, занятые подготовкой к ужину, воздух благоухал ароматами запеченной рыбы и утки. В последних отблесках солнца виднелись тяжелые бутоны хризантем. Любовь к дому и знакомой обстановке согревала мне душу. Помню, как ласково я провела рукой по резьбе на дверной панели, чувствуя себя в безопасности там, где прошло мое детство – так быстро, что я и не заметила. Все здесь было мне бесконечно дорого: тихие сумерки, опускающиеся на изгибы крыш; зажженные в комнатах свечи; пряный запах еды; детские голоса и слабый шорох матерчатых туфель по плиткам. Я дочь старинного китайского дома, со старинными обычаями, старинной мебелью и устоявшейся испокон веков манерой общения, такой безопасной и надежной! Я знаю, как здесь жить!

Затем я подумала о своем иностранном доме и о муже, который в эту минуту сидит в одиночестве за столом в своей западной одежде, чуждый мне во всех отношениях. Есть ли в его жизни место для меня? Я ему не нужна. Горло сдавило от непролитых слез. Я остро ощутила свое одиночество, гораздо сильнее, чем в детстве. В ту пору меня поддерживали мысли о будущем. Теперь будущее наступило – и принесло с собой горечь разочарования. Слезы невольно потекли по щекам. Я спрятала лицо в тень, чтобы меня не выдало пламя свечей. Затем прозвучал гонг, возвестивший об ужине. Украдкой вытерев глаза, я проскользнула на свое место.

После ужина мама рано отправилась к себе. Наложницы разошлись по комнатам, и я сидела одна, попивая чай, когда вдруг явилась Ван Да Ма.

– Достопочтенная желает вас видеть, – сообщила она.

Я выразила удивление.

– Мама сказала, что собирается лечь. Она не упоминала ни о каком разговоре.

– Тем не менее она послала за вами. Я только что была у нее, – ответила Ван Да Ма и без дальнейших объяснений удалилась.

Когда ее шаги затихли во дворе, я раздвинула атласные занавески и вошла в комнату матери. К моему удивлению, она лежала на кровати; рядом на маленьком столике горела единственная высокая свеча. Я впервые видела мать в постели. Она выглядела необычайно хрупкой и уставшей. Ее глаза были закрыты, уголки бледных губ опущены, а на изящном бескровном лице застыло выражение глубокой печали.

– Мама, – осторожно произнесла я, тихо приблизившись к изголовью.

– Дитя мое.

Я колебалась, не зная, следует ли мне сесть или остаться стоять. Наконец она протянула руку и жестом велела сесть на кровать рядом с ней. Я повиновалась и молча ждала, пока мама заговорит.

«Она горюет о моем брате», – решила я про себя.

Однако матушкины мысли были заняты другим. Слегка повернув ко мне лицо, она сказала:

– Вижу, у тебя в жизни не все гладко, дочка. С тех пор как ты вернулась, я замечаю, что твоя прежняя безмятежность исчезла. У тебя на душе неспокойно, а в глазах постоянно стоят слезы, хотя уста скованы печатью молчания. В чем дело? Какая тайная скорбь терзает твои мысли? Если причина в том, что ты еще не беременна, потерпи. Прошло два года, прежде чем я подарила твоему отцу сына.

Не зная, с чего начать, я крутила в пальцах вылезшую из балдахина шелковую нитку, точно так же, как прокручивала в голове мысли.

Наконец мама довольно строго велела мне говорить.

Я посмотрела на нее и… Ох! Глупые слезы навернулись на глаза и душили меня, не давая сказать ни слова. С громким всхлипом я уткнулась лицом в одеяло, которым была укрыта мать.

– Я не понимаю, чего хочет мой муж! – воскликнула я. – Он просит меня быть равной ему, а я не знаю как! Мои ноги вызывают у него неприязнь. Он считает их уродливыми – и даже рисунок нарисовал! Хотя ума не приложу, откуда ему известно, если я их никогда не показывала.

Мать села.

– Равной ему? – озадаченно спросила она, и глаза ее расширились на бледном лице. – Что он имеет в виду? Разве женщина может быть равной мужу?

– Западные женщины такие, – всхлипнула я.

– Да, но мы-то люди здравомыслящие. А твои ноги? Что с ними не так? Зачем он их рисует?

– Чтобы доказать их уродство, – прошептала я.

– Уродство? Ты, верно, что-то путаешь. Разве я не дала тебе двадцать пар обуви? Должно быть, ты ошиблась с выбором.

– Он рисует не туфли, а кости, и все они кривые.

– Кости? Да разве кто-нибудь видел кости женской ступни? Как может человеческий взор проникнуть сквозь плоть?

– Его глаза могут, потому что он западный лекарь.

– Ах, бедное дитя! – Мама со вздохом упала на подушки и покачала головой. – Если он сведущ в западной магии…

И тогда я рассказала ей все – вплоть до того, что составляло мою главную боль.

– Его даже не волнует, родится ли у нас сын, – прошептала я. – Он меня не любит. Ох, мама, я до сих пор девушка!

Повисла долгая пауза, и я вновь спрятала лицо в складках одеяла. Мамина рука мягко легла мне на голову, лишь на секунду. Возможно, мне показалось: мама никогда не любила проявлений чувств. Наконец она села и начала говорить.

– Не думаю, что я допустила ошибку в твоем воспитании. Мне сложно представить, чтобы истинный китайский дворянин остался тобой недоволен. Возможно ли, что ты вышла замуж за варвара? И однако же твой муж из семьи Кун… Кто бы мог представить? Все из-за жизни за границей. Лучше бы твой брат умер прежде, чем отправился в чужую страну!

Мама закрыла глаза и легла. Черты ее худого лица еще больше заострились. Спустя некоторое время она едва слышно, будто из последних сил, продолжила.

– Как бы то ни было, дитя мое, в этом мире у женщины есть только один путь – угождать мужу любой ценой. И хотя мне невыносимо видеть, как пропадают результаты моих трудов, отныне ты принадлежишь не нашей семье, а мужу. У тебя нет другого выбора, кроме как исполнять его желания. Однако не спеши! Попробуй еще раз его соблазнить. Приложи все усилия. Оденься в нефритово-зеленый и черный. Используй аромат водяных лилий. Улыбайся – не вызывающе, а застенчиво, словно даря обещание. Если он смеется, будь весела. Можешь даже на миг коснуться его руки. Если и это не поможет, останется только уступить его желанию.

– Разбинтовать ноги? – прошептала я.

Мама некоторое время молчала.

– Да, – наконец устало произнесла она. – Сними бинты. Времена изменились. А теперь ступай.

И она отвернулась к стене.