4. Проблема криминогенности психических аномалий

Важной методической посылкой нашего патопсихологического исследования является проблема о месте психических аномалий в детерминации преступного поведения. По этому поводу в советской литературе высказаны различные соображения, наиболее типичными среди них являются следующие. Так, Н. Ф. Кузнецова считает, что:

1. у преступников имеет место сдвиг по сравнению с контрольной группой в сторону увеличения доли лиц с невротическими и психопатическими нарушениями;

2. преобладающая часть аномалий связана с психопатическими чертами и остаточными явлениями после травмы;

3.у лиц, имевших аномалии, тем не менее отсутствовала фатальная предрасположенность к преступлению[61].

Н. Ф. Кузнецова присоединяется к мнению Г. М. Миньковского и А. Р. Ратинова, которые считают, что психические аномалии выступают в качестве катализирующего фактора взаимодействия в механизме преступного поведения при ведущем факторе – нравственной невоспитанности. Они усугубляют социальную неадаптированность лица, неадекватность его реакции, но не определяют социальной направленности их конкретных действий[62].

С последним утверждением трудно согласиться, поскольку эмпирические исследования убедительно свидетельствуют о том, что среди преступников значительно преобладают те, которые совершили насильственные, а также дезадаптивные преступления[63], т. е. эти аномалии существенно влияют на социальную направленность их конкретных действий.

В ряде наших работ (Ю. М. Антонян) подчеркивалось, что психические аномалии не представляют собой субъективную причину преступного поведения, т. е. не могут рассматриваться в качестве главного источника такого поведения, а могут выступать лишь в качестве внутреннего условия. С учетом результатов последних эмпирических исследований и их теоретической интерпретации мы хотели бы внести некоторые коррективы в эту концепцию, несколько уточнить отдельные позиции.

Не психические аномалии сами по себе активно способствуют такому поведению, а те психологические особенности личности, которые формируются под их влиянием, поэтому правильнее говорить о криминогенности вторых, а не первых. Эту же мысль можно выразить так: как и внешние социальные условия, психические расстройства не ведут напрямую к преступлению, не преломляясь через психологию субъекта. По этой причине и возникает необходимость проведения патопсихологического, а не только психопатологического исследования. Если названные расстройства непосредственно вызывают общественно опасные поступки, минуя психологию личности, то совершивший их человек должен считаться невменяемым, поскольку именно в психологии «хранятся» его возможности оценивать и контролировать свои действия, руководить ими. Вне личности, в том числе и нравственных установок, «вписанных» в ее психологию, как единодушно считают ведущие советские криминологи, антиобщественное поведение не может расцениваться как преступное. Однако у «аномальных» субъектов, как можно предположить, сфера психологического, личностного сужена по сравнению с психически здоровыми людьми и соответственно шире, действеннее, активнее сфера нарушенной психики. Это соображение можно расценивать как одно из оснований установления в уголовном праве ограниченной (уменьшенной) вменяемости.

Здесь мы будем рассматривать сложнейший вопрос о соотношении психических процессов, свойств, состояний, психических функций, механизмов их протекания с собственно личностными образованиями, поскольку эти вопросы требуют самостоятельного и обстоятельного анализа. Отметим лишь, что для понимания человеческого поведения в равной степени важно познание и того и другого, тем более что они теснейшим образом связаны и переплетаются друг с другом. Нельзя не согласиться с Е. В. Шороховой, что «различные психические явления, составляющие духовный мир человека, опосредованы личностью. Таким образом, все реакции человека на внешние воздействия, выражающиеся в определенных видах его практической деятельности, имеют личностный характер. Личностная проблематика в психологии не навязывается ей извне, ибо личность находится в центре, исходя из которого только и можно решать все проблемы психологии. К личности при таком понимании не следует обращаться лишь в начале и конце психологического исследования человека»[64].

Поскольку психологические изменения вызываются расстройствами психики, последние в этом смысле (только в этом), очевидно, должны быть признаны субъективными причинами преступного поведения. Однако такое признание условно, поскольку надлежащее воспитание, необходимые коррекционные мероприятия способны нейтрализовать криминогенный эффект психических аномалий. Но если такие усилия отсутствуют, преступное поведение становится весьма вероятным. Эта вероятность тем более важна, что в наших условиях психиатрическая помощь населению недостаточна, выявляемость психических нарушений невысока, а традиция обращения к врачу-психиатру практически отсутствует. Особенно пагубно отсутствие коррекционных усилий для детей и подростков, в первую очередь тех, которые живут в так называемых неблагополучных семьях. Здесь сочетание психических расстройств с ненадлежащим отношением родителей к ребенку приобретает качество мощного криминогенного заряда.

Возникает вопрос: почему вопреки эмпирическим данным часто отрицается самостоятельное криминогенное значение психической патологии?

В этой позиции сказывается прежде всего убежденность многих психиатров в биологической сущности психопатологических расстройств. При этом вопреки дипломатическим оговоркам не учитывается роль личности и сознания, опосредующих любые формы болезненной патологии. Игнорируется тот факт, что поведение человека, в том числе и лиц с психическими нарушениями, всегда определяется психологическими механизмами, неисправность которых вовсе не отменяет их общего действия. Психиатрия длительное время предпочитала быть непсихологической. Дискуссии о биологическом и социальном в психике человека не затрагивали основных положений биологически ориентированной психиатрии. Патопсихология занимала скромное место в ряду дисциплин, обеспечивающих параклинические методы исследования.

Эти установки психиатров не могли не найти отражение в позиции криминологов. Коль скоро психические аномалии относятся к биологическому фактору, то признание их в качестве возможных детерминантов преступного поведения противоречит социальной сущности преступления. Этот вывод прямо связан с игнорированием роли психологических механизмов в поведении лиц с психическими аномалиями.

Большинство известных попыток изучения криминогенности психической патологии заключалось в поиске непосредственной связи между психопатологическими и преступными явлениями. Эти поиски были начаты Ч. Ломброзо, который, используя клинический и статистический методы, разработал первую классификацию преступников. Им были выделены: 1) прирожденные преступники; 2) душевнобольные преступники; 3) преступники по страсти; 4) случайные преступники. Прибегая к антропологическим, анатомическим, психофизиологическим, клиническим исследованиям, Ч. Ломброзо «сконструировал» основной для его концепции тип «прирожденного преступника», по первоначальной версии «скрытого эпилептика», а затем «психопата», который якобы отличается от непреступного человека по своим анатомическим и физиологическим признакам, а также патологическими личностными чертами: отсутствием раскаяния или угрызений совести, цинизмом, склонностью к предательству, тщеславием, мстительностью, жестокостью, леностью, любовью к оргиям и азартным играми[65].

Дальнейшие исследования не подтвердили специфичности для преступников тех признаков, на которые указывал Ч. Ломброзо. Подробный критический анализ его теории проделан в ряде работ[66]. Ч. Ломброзо критиковали и криминологи, и психиатры, отмечая односторонность и тенденциозность его теории, отсутствие в ней каких-либо реальных прогностических критериев. Вместе с тем не следует забывать, что Ч. Ломброзо автор первой криминологической концепции и первый, кто поставил вопрос о роли психической патологии в преступном поведении.

Находясь при создании своей концепции под очевидным влиянием французской психиатрии, Ч. Ломброзо сузил подход психиатров к психическим аномалиям (вырождению) как результату совместного воздействия биологических и средовых факторов. Внешние материальные и социальные факторы Ч. Ломброзо оставлял в стороне, его интересовала биология, а не социология преступника. Однако следует отметить, что в последующих работах этот пробел отчасти был заполнен: он определенное внимание уделил социальным детерминантам преступного поведения.

Одним из основных направлений современной буржуазной криминологии является конституционально-наследственный подход к преступности. Сторонники этого подхода, непосредственно воспринявшие и в модернизированной форме разрабатывающие идеи Ломброзо, исходят из того, что преступление – результат проявления физико-конституциональных особенностей человека, в том числе и имеющихся у него психических аномалий. В основе разрабатываемых ими типологий преступников лежат морфологические, физиологические и психопатологические характеристики, такие, как физическая неполноценность, дисфункция эндокринной системы, умственная отсталость, психопатические расстройства.

Наиболее сильное влияние на развитие конституционально-наследственного подхода оказала монография Э. Кречмера «Строение тела и характер»[67]. Сам Э. Кречмер вопреки мнению А. А. Герцензона[68], который находил в его монографии отдельные характеристики особенностей совершения преступных действий циклоидами, шизоидами, эпилептоидами, не занимался криминологическими проблемами. Однако использование его типологии в криминологических исследованиях получило самое широкое распространение.

Непосредственным преемником концепции Э. Кречмера в криминологии стал В. Шелдон, который в нескольких работах установил связь между физической конституцией, свойствами личности (темпераментом) и преступным поведением. На основании четырех тысяч наблюдений В. Шелдон выделяет три типа физической конституции: эндоморфный, эктоморфный и мезоморфный, соотносимые с кречмеровскими типами. Этим трем физическим типам соответствуют, по его мнению, три вида темперамента: эндоморфия – висцеротония, мезоморфия – соматотония, эктоморфия – церебротония. На материале 200 правонарушителей В. Шелдон сопоставил типы темперамента и виды преступного поведения, сделав вывод о том, что последнее обусловлено физической конституцией человека и зависит от ее типа. При этом среди преступников преобладают лица мезоморфного склада. Выделенные им три типа преступника: дионисиевый (преимущественно с нарушениями моральных устоев), параноидный и гебефренический, свидетельствуют о поиске «преступной личности», смешении клинических и криминологических понятий[69].

Кречмеровская типология была положена в основу «Опыта психиатрического построения характеров у правонарушителей» Е. К. Краснушкина[70]. В более ранней работе Е. К. Краснушкин писал об определенной корреляции физического типа и криминала: бандиты в большинстве атлетически сложены, воры – недоразвиты, дегенеративного, евнухоидного сложения[71].

Физические недостатки, связанные с врожденными чертами, расцениваются некоторыми психиатрами как важный фактор «отклоняющего поведения» и преступности[72]. Поведение, направленное на то, чтобы как-то компенсировать физические дефекты, часто принимает формы преступного[73]. Американские авторы исследовали фотографии большой группы преступников и нашли, что уродов среди них больше, чем в населении. Они полагают, что «комплекс Квазимодо» может иметь значение для формирования преступного поведения[74].

Среди криминологических теорий, опирающихся на связь преступного поведения с нарушениями психики, вызванными наследственными, биологическими факторами, можно выделить получившую распространение эндокринную теорию[75], в соответствии с которой у воров и «преступников по страсти» часто встречается гиперщитовидный тип, у насильников и убийц – гипернадпочечный, у половых преступников – гиперполовой. Однако во многих клинических работах на эту тему какая-либо связь между эндокринными нарушениями и преступностью не была подтверждена.

На практике иногда встречаются случаи, когда психические аномалии формируют гипертрофированные социальные установки, искаженные, утрированные представления и взгляды, которые при столкновении с реальностью приобретают криминогенное значение.

Приведем наблюдение из нашей практики. М., 45 лет, образование высшее, инженер; обвиняется в убийстве соседа по дому и нанесении тяжких телесных повреждений его жене и знакомой. О М. известно, что в детстве он в связи с болезнью матери в течение пяти лет воспитывался в детском доме. Отличался замкнутостью, раздражительностью, страдал ночными страхами, кошмарными сновидениями. В школе учился удовлетворительно, мечтал получить высшее образование, был активным, деятельным, настойчивым в достижении поставленной цели. После службы в армии поступил на заочное отделение института, старался материально обеспечить мать и младшего брата, был очень привязан к родным, особенно к матери.

Вместе с тем он отличался излишней резкостью, вспыльчивостью, особенно когда считал, что нарушается справедливость, установленный порядок, конфликтовал с сослуживцами, обвиняя их в распущенности и цинизме. Не переносил разговоров на сексуальные темы, считал их пошлыми и грязными; в институте, где работал, добился создания специальной комиссии по разбору таких разговоров. Старался придерживаться установленных им для себя высоких морально-этических правил, не курил, не употреблял спиртных напитков, высказывал намерение посвятить свою жизнь уходу за престарелой матерью. Друзей не имел, общался лишь с близкими родственниками. В брак не вступал, так как должен был заботиться о матери, считал низким и недостойным сходиться с женщинами без цели заключения брака. Придерживался определенной диеты, режима дня, занимался физическими упражнениями. Ложился спать в 8–9 часов вечера, не переносил шума, доносившегося из соседних квартир, конфликтовал с соседями, считая, что они мешают им с матерью отдыхать. Дважды обращался в милицию, обвиняя соседей в шуме, хулиганстве.

В ночь на 8 ноября (ноябрьские праздники) долго не могли с матерью уснуть, так как якобы соседи над ними шумели. М. поднялся к соседям, чтобы «утихомирить их». Заявил соседке, что они шумят, безобразничают, хотя, со слов потерпевшей, у них с мужем в гостях была лишь одна знакомая с девочкой и они вели себя тихо. Она ответила М., что уже расходятся, и закрыла дверь. Однако, когда соседи провожали гостью и, спустившись по лестнице, прошли мимо его квартиры, дверь в которую была приотворена, М. выскочил оттуда и стал кричать, что они топают у его двери, ударил соседа. Из квартиры выбежала мать М., соседка оттолкнула ее. Тогда М. забежал в свою квартиру, схватил топор и стал наносить удары соседу, его жене и знакомой. При нанесении ударов топор соскочил с топорища и упал этажом ниже. М. спустился вниз, закрепил топор и продолжал наносить удары потерпевшим, крикнув ребенку: «Иди отсюда». От нанесенных ударов потерпевший скончался, двум женщинам причинены тяжкие телесные повреждения.

В процессе следствия М. объяснял содеянное длительными конфликтными отношениями с потерпевшими, состоянием эмоционального возбуждения, в котором находился, подробно описал момент правонарушения. В камере следственного изолятора требовал от сокамерников соблюдения дисциплины, добивался у администрации наказания нарушителей распорядка, во избежание расправы с ним был переведен в другую камеру. Находясь во ВНИИ общей и судебной психиатрии имени проф. В. П Сербского, М. постоянно конфликтовал с соседями по палате и медицинским персоналом, добивался выполнения установленного им распорядка дня, поучал их, во все вмешивался, требовал от врачей «принять меры к хулиганам и разоблачить симулянтов». Соседи по палате угрожали ему расправой, просили перевести его в другое место.

Во время беседы М. настойчиво подчеркивает, что жил, придерживаясь высоких морально-этических требований к себе и другим. С эмоциональной охваченностью перечисляет причины конфликтов с соседями, обвиняет потерпевших в пьянстве, безнравственности, аморальности, с возмущением говорит, что они «хулиганили», «не давали им с матерью отдыхать». Жалости к потерпевшим не испытывает, жалеет мать, которая осталась без его ухода. Не отрицает своей вины, в то же время находит для себя много оправдательных моментов, считает, что приговор будет не очень суровым. При экспериментально-психологическом исследовании каких-либо расстройств памяти, операционной стороны мышления, умственной работоспособности у М. не обнаружено. Мышление отличается обстоятельностью, склонностью к детализации. Уровень формального интеллекта, по данным теста Равена, достаточно высок: за 20 минут выполнил 46 заданий из 60.

По данным личностных методик обнаруживаются неадекватная самооценка, утрированные представления и установки, которые вместе с тем во всех случаях носят просоциальный характер. Отмечается искаженная оценка особенностей своих межличностных отношений. Так, М. вопреки объективным данным считает, что его любили сотрудники, что его отличает умение ладить с людьми, что отличался от сослуживцев «чувством долга, пониманием дела и чувством ответственности». Главным в своей жизни считает необходимость ухода за матерью, создание ей условий, которые продлят ей жизнь. Этим определяется установленный режим, диета, ограничение контактов, отсутствие личной семейной жизни. В рассказах по картинкам тематического апперцептивного теста (ТАТ) мать занимает центральное место, мотивируя отношения персонажей рассказов с окружающими. Так, в рассказе на четвертую картинку: «ссора… может быть, она что-то сказала о его матери, это его обидело…», на шестую картинку: «…он сделал какой-то серьезный проступок, и ему приходится оправдываться перед матерью, возможно, он нашел подругу жизни, к которой хочет перейти, а у матери это вызывает чувство неудовлетворения…» В методике «незаконченные предложения» зарегистрирована фраза: «Моим скрытым желанием в жизни… чтобы мама пережила своих сыновей».

Утрированные установки М. распространяются на все сферы его жизни, определяя иерархию мотивов и ценностей, мотивацию его поведения. Экспертная комиссия пришла к заключению, что М. является психопатической личностью с сочетанием признаков паранойяльной и эпилептоидной психопатии. Об этом свидетельствуют выраженная дисгармоничность его психики, проявляющаяся в сочетании эгоцентризма и гиперсоциальных установок, повышенной раздражительности, обидчивости и конфликтности, связанной с повышенными, неадекватными требованиями к окружающим. О психопатии говорит также неадекватная самооценка, искаженная иерархия мотивов, склонность к сверхценным образованиям. Аномальными являются мотивационная, эмоционально-волевая сферы личности, вязкое и обстоятельное мышление.

Однако ни выраженность психопатических расстройств у М., которые не сопровождаются болезненными нарушениями мышления, интеллекта, психопатическими расстройствами, ни эмоциональное возбуждение, в котором он находился при совершении преступления, не лишали его возможности отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими. Относительно содеянного М. был признан вменяемым. При оценке выраженности эмоционального возбуждения были учтены активная роль М. в конфликте, наличие признаков самовзвинчивания, сохранность интеллектуального контроля поведения (велел ребенку отойти, насадил на рукоятку упавший топор), последовательность его действий, достаточно полное воспроизведение событий на допросах. Все это позволило прийти к выводу, что эмоциональное возбуждение, в котором находился М. при совершении преступления, не сопровождалось выраженными нарушениями интеллектуального и волевого контроля поведения и, следовательно, не достигало степени физиологического аффекта.

При анализе этого наблюдения не возникает сомнения, что выявленные при психолого-психиатрическом обследовании патологические черты личности М. сыграли ведущую роль в создании длительной конфликтной ситуации, в мотивации и реализации преступных действий. Повышенные требования к окружающим, навязывание им своих утрированных представлений и установок определили характер отношений с будущими потерпевшими. С течением времени конфликтные отношения усугублялись, объективно малосущественные раздражители, с которыми так или иначе справляются жильцы многоквартирных домов, приобретали особую значимость, усиливалось их фрустрирующее значение. Ригидность М., застревание на отрицательно окрашенных переживаниях, нетерпимость к противодействию, неадекватная оценка своей роли в конфликте затрудняли рациональное разрешение сложившейся ситуации.

При анализе мотивов, совершенных М. преступлений не может не привлечь внимания то, что он весьма слабо адаптирован в среде, точнее – дезадаптирован. Об этом убедительно свидетельствует то, что М. никогда не имел семьи, друзей, постоянно конфликтовал с окружающими. Главным адаптационным каналом с внешним миром является его мать, дефицит общения с которой в детстве (он пять лет воспитывался в детском доме) при, как можно предположить, его низких прирожденных адаптационных способностях в связи с психопатией предопределил именно такую ее роль. Мать поэтому стала стержнем его существования, и без нее его жизнь субъективно ощущается им как находящаяся под угрозой. Это дает основание думать что, защищая мать, от которой он психологически не отделился, М., собственно говоря, защищает сам себя от бессознательно воспринимаемой, но субъективно вполне реальной для себя угрозы. Это, на наш взгляд, является мотивом его преступного поведения.

Специального рассмотрения заслуживает факт крайне разрушительного и «расширительного» характера агрессивных действий М.: жестокое убийство, нанесение тяжких телесных повреждений двум женщинам на глазах у ребенка. Данный факт может быть объяснен в свете сказанного о мотиве преступлений М., а именно тем, что ощущение безопасности для него может наступить (но лишь временно!) тогда, когда будет уничтожено все то, что угрожает его весьма хрупкому в силу дезадаптации существованию. Немаловажное значение в этом плане имеет и то, что у него с соседями конфликты существовали длительное время и постоянно нарастали в данной связи травматические переживания. Разумеется, восприятие потерпевших как источников угрозы связано с патопсихологическими особенностями личности М., наличием у него психопатии.

В формировании и реализации мотивов преступного поведения М., в процессе самой мотивации существенную роль, помимо патохарактерологических особенностей его личности, сыграло эмоциональное возбуждение, в котором он находился. Просоциальная направленность М., проявляющаяся в разных, в том числе экстремальных, обстоятельствах, не послужила препятствием совершению преступлений именно потому, что просоциальной она выглядит лишь внешне. Патологический модус реагирования, определяемый структурой психической аномалии, возобладал в данном случае над утрированно гиперсоциальной установкой. Вместе с тем патохарактерологические особенности личности М. и его утрированные гиперсоциальные установки не существуют порознь, изолированно друг от друга. Гиперсоциальность М. тесно связана с искаженной иерархией мотивов, системой ценностей, патологическим мышлением. Попытки вычленения дистиллированных просоциальных или антисоциальных установок из структуры психической аномалии и опора на них при прогнозировании просоциального или антисоциального поведения не дают возможности в случае с М., а значит и в других случаях, объяснить его поведение.

Установки М., в сущности, не просоциальны, а антисоциальны, поскольку ориентированы на значительное сужение нормальных человеческих контактов, исключение из них дружбы, брака, любви, на гипертрофированное отношение к матери и, что очень важно, чрезмерное оберегание своего «Я», патологически эмотивное реагирование на внешние воздействия.

В целом мы придерживаемся того мнения, что психические аномалии с неизбежностью не приводят к совершению преступлений.

Эти аномалии, так же как, например, отсутствие семьи и постоянной работы, пьянство и т. д., выступают в роли «неизбежных» криминогенных факторов лишь на статистическом, а не на индивидуальном уровне.

Криминогенная значимость психических расстройств может быть прослежена как на разных этапах жизни конкретного правонарушителя, его воспитания, социализации, так и в его отдельных действиях в конкретных жизненных ситуациях.

1. Психические отклонения препятствуют усвоению социальных норм, регулирующих поведение людей, затрудняют получение высокой квалификации и образования, выполнение отдельных социальных ролей. Если значительная часть преступников находится в социально-психологической изоляции от общества, микросреды, малых социальных групп и их ценностей, отчуждены от них, то «аномальные» преступники отчуждены еще больше, так как расстройства психики во многих случаях встают барьером между ними и обществом. Эти расстройства не дают им в должной мере устанавливать дружеские связи, необходимые отношения с представителями противоположного пола (особенно олигофренам), успешно адаптироваться в новой среде, трудовых коллективах, семье и т. д. Поэтому можно утверждать, что преступники с психическими аномалиями – наиболее дезадаптированная, отчужденная часть правонарушителей.

Перечисленные обстоятельства оказывают существенное, подчас определяющее влияние на образ жизни таких людей, их поведение и социальные связи, которые, как правило, фрагментарны, случайны, весьма неустойчивы, а очень часто попросту отсутствуют. Следовательно, необходимы новые решения теоретических и практических задач предупреждения правонарушений со стороны указанных лиц, их исправления и перевоспитания, приобщения к нормальной жизни, вовлечения в общественно полезную деятельность.

2. Наличие психических аномалий предопределяет особенности реагирования на конкретные жизненные ситуации. Реакции лиц с такими аномалиями более острые, более быстрые, чем у здоровых лиц, они «проще» вовлекаются в преступную деятельность, в том числе групповую. Поводами, актуализирующими преступные действия, могут выступать ничтожные обстоятельства, которые остальными обычно не принимаются во внимание. Насильственные преступные действия преступников с психическими аномалиями, часто спровоцированные ими же, носят, как показывают исследования, особенно разрушительный, уничтожающий характер, причем жертвами могут быть и лица, не имевшие отношения к конфликту. Гораздо чаще, чем у здоровых, мотивация преступного поведения у таких лиц является бессознательной, а само поведение менее опосредовано. Последнее обстоятельство связано с тем, что ими слабо усвоены правовые и нравственные требования и правила. Оно определяет исключительную сложность предотвращения их преступных действий, например, на стадии покушения.

Кроме того, как свидетельствуют многочисленные беседы с осужденными, имеющими психические отклонения, у подавляющего большинства из них отсутствует самоупрек по поводу содеянного и здесь нередки ссылки оправдательного содержания на состояние своего психического здоровья, чем они нередко злоупотребляют. Понятно, что подобное отношение к совершенному преступлению самым серьезным образом затрудняет их исправление и перевоспитание, а иногда и исключает его.

3. Как известно, выбор поведения, преступного или непреступного, даже осуществляемого бессознательно, зависит от возможности выбора тех или иных средств, ведущих к разрешению проблемы, достижению поставленной цели. Возможности выбора субъектом путей и средств в силу тех особенностей, которые сформировались у него под влиянием психических аномалий, более ограниченны, иногда весьма существенно. Происходит это не только в силу недостаточного усвоения нормативных ценностей, но и потому, что имеют место нарушения сознания, восприятия, памяти, мышления, умственной работоспособности, а также нарушения самой личности. Так, можно отметить слабые аналитические способности таких лиц, отсутствие у них достаточных представлений о наличии различных вариантов решений возникших жизненных задач и т. д. Все эти вопросы будут детально рассмотрены ниже.

4. Как мы только что отметили, «аномальные» преступники чаще всего совершают насильственные преступления, несколько реже – дезадаптивные (в первую очередь систематическое занятие бродяжничеством). Первые представляют собой активно-разрушительные реакции на среду, вторые – пассивные, но оба они своим личностным смыслом чаще всего имеют ее неприятие и отвергание, хотя и в разных, диаметрально противоположных формах. Поэтому можно предположить, что психические расстройства больше всего отражаются на адаптационных механизмах человека. Не случайно преступники с психическими аномалиями почти не встречаются среди расхитителей и взяточников (за исключением алкоголиков, похищающих материальные средства в незначительных размерах для приобретения спиртных напитков), деятельность которых почти всегда теснейшим образом связана с окружающими. Познание того, как и почему разрушаются адаптационные механизмы и возможности человека при психических отклонениях, и разработка необходимых рекомендаций по их предотвращению и компенсации – актуальная задача патопсихологического исследования.

Сказанное позволяет предпринять попытку системного анализа субъективных факторов, детерминирующих преступное поведение лиц с психическими аномалиями. Для этого мы будем оперировать понятиями симптома и синдрома, которые в психиатрии и патопсихологии носят функции основного строительного материала. Симптом – это отдельный признак патологического состояния, нарушений психической деятельности. Синдром – определенное сочетание признаков, объединенных единым механизмом возникновения и функционирования. В психиатрии «диагностическое значение синдрома обусловлено тем, что входящие в него симптомы находятся в закономерной внутренней связи. Любой психической болезни свойственны определенные синдромы, которые видоизменяются и сменяются в определенной для каждой болезни последовательности»[76]

Для классификации психиатрических симптомов в клинической литературе используется принцип, названный психиатрами психологическим[77], в котором, однако, не выдерживается определение симптома как отдельного признака. Наряду, например, с такими симптомами, как снижение чувствительности или зрительные галлюцинации, выделяется симптом бреда, который наряду с нарушениями мышления содержит аффективные расстройства, нередко обманы памяти (искажения воспоминаний) и другие изменения психической деятельности. По сути дела, многие психиатрические симптомы являются сложными симптомокомплексами, и при таком содержании от синдромов их отличают лишь большая нозологическая неопределенность (одни и те же симптомы могут наблюдаться при разных заболеваниях, синдромы более специфичны) и внутренняя статичность (синдромы могут обогащаться новыми симптомами). Психиатрам не удалось пока создать принцип выделения и классификации однородных по объему элементов и понятий.

Накопление данных об особенностях нарушений психической деятельности: мышления, интеллекта, памяти, внимания, воли, эмоциональных, мотивационных процессов – у больных различных нозологий привело на определенном этапе развития медицинской психологии к попыткам выделения патопсихологических симптомокомплексов или синдромов.

В. М. Блейхер и И. В. Крук под патопсихологическим синдромом понимают патогенетически обусловленную общность внутренне взаимосвязанных симптомов, признаков психических расстройств. Рассматривая различия между психопатологическими (клиническими) и патопсихологическими синдромами, авторы относят их за счет разницы между психопатологией и патопсихологией, отражающей специфику присущих этим двум областям знаний методов – клинико-описательного, которым пользуется психопатология, и экспериментально-психологического, взятого на вооружение патопсихологией. Клинические синдромы, по их мнению, являются опосредованным выражением сложившихся нарушений психической деятельности, тогда как патопсихологические синдромы в значительно большей мере отражают непосредственные, присущие этим нарушениям причинно-следственные взаимоотношениях[78].

Патопсихологические синдромы различаются степенью своей обобщенности. Развитие патопсихологии шло от выделения «узких» симптомокомплексов, не выходящих за пределы тех или иных психических процессов (мышления, памяти и т.д.), к многозначным полифакторным нарушениям психической деятельности. Типичным примером «узких» патопсихологических синдромов являются выделенные Б. В. Зейгарник типы расстройств мышления: нарушения операционной стороны мышления, нарушения динамики мыслительной деятельности, нарушения личностного компонента мыслительной деятельности. Каждый из этих синдромов представляет собой совокупность отдельных патологических признаков. Сочетание резонерства, разноплановости мышления, соскальзываний складывается, например, в симптомокомплекс нарушений целенаправленности мыслительной деятельности[79].

Одну из первых попыток выделения обобщенных патопсихологических синдромов предприняли Н. Н. Станишевская и В. В. Гульдан. Авторы исходили из задач дифференциальной диагностики, возникающих в судебно-психиатрической практике при решении вопроса о вменяемости – невменяемости лиц с психическими нарушениями. С помощью комплекса патопсихологических методик, направленных на изучение различных сторон познавательной деятельности, эмоционально-волевых процессов и позволяющих получить данные о личности подэкспертных, авторы выделили следующие патопсихологические симптомокомплексы (синдромы): шизофренический, органический, психопатический, олигофренический, психогенной дезорганизации психической деятельности[80].

Каждый из этих патопсихологических синдромов включает в себя ряд признаков, относящихся не к одной какой-либо сфере личности, а описывающих совокупность нарушений психической деятельности и личностных расстройств.

Шизофренический симптомокомплекс складывается из личностно-мотивационных расстройств, к которым относятся изменения структуры и иерархии мотивов, их побудительной и смыслообразующей функции; из расстройств мыслительной деятельности с преимущественными нарушениями целенаправленности мышления и смыслообразования (резонерством, соскальзываниями, разноплановостью, патологическим полисемантизмом) при относительной сохранности операционной стороны, способности к выполнению формальных мыслительных операций; из эмоциональных расстройств, включающих уплощение и диссоциацию эмоциональных проявлений, их знаковую парадоксальность. Шизофренический симптомокомплекс включает в себя и нажитые патохарактерологические расстройства, изменения самооценки и самосознания. Сюда входят нарастающие аутизм и сензитивность, отчужденность и повышенная рефлексия. Отличительной особенностью патопсихологического синдрома от клинического является возможность его формализации и описания в целом и каждого его элемента в отдельности в системе психологических понятий. Шизофренический патопсихологический симптомокомплекс неоднороден при различных типах течения и формах заболевания. Структура нарушений познавательной деятельности и личностных расстройств при параноидной шизофрении значительно отличается от таковых при простой форме шизофрении. Вместе с тем он специфичен и по отдельным, составляющим его признакам, и по общему рисунку.

В структуру органического патопсихологического симптомокомплекса входят: общее снижение интеллекта (измеряемое с помощью психометрических методик), распад имевшегося запаса сведений и знаний, мнестические расстройства, затрагивающие как долговременную, так и оперативную память; нарушения внимания, умственной работоспособности, операционной стороны и целенаправленности мышления; изменения эмоциональной сферы с аффективной лабильностью, неустойчивостью, эксплозивными и слабодушными реакциями, нарушения критических способностей, самоконтроля.

Патопсихологический симптомокомплекс умственной отсталости (олигофренический) состоит из: неспособности или недостаточной способности к обучению и формированию понятий, дефицита интеллекта, измеряемого с помощью психометрических методик, дефицита общих сведений и знаний; примитивности, конкретности мышления, неспособности к абстрагированию, нарушений произвольности в организации психических процессов и поведения; повышенной внушаемости, несформированного самосознания, эмоциональных расстройств, нарушения критических способностей.

Авторами выделяется обобщенный патопсихологический симптомокомплекс психопатических расстройств, включающий не только патохарактерологические и эмоционально-волевые расстройства, но и нарушения структуры и иерархии мотивов, неадекватность самооценки и уровня притязаний, искаженное самосознание, нарушения мышления в виде «относительного» и «аффективного слабоумия», нарушения прогнозирования и опоры на прошлый опыт. В дальнейшем для каждого клинического варианта на примере психопатий патопсихологический симптомокомплекс уточняется и наполняется конкретным содержанием. Однако общая его структура отражает все варианты психопатических расстройств.

Патопсихологический синдром психогенной дезорганизации психической деятельности, описанный психологами при реактивных состояниях, включает в себя динамичные, преходящие расстройства аффективной сферы, восприятия, памяти, мышления, мотивации.

Содержание каждого из патопсихологических симптомокомплексов не исчерпывается перечисленными симптомами. Список симптомов может быть и расширен, и детализирован. В выделении обобщенных патопсихологических синдромов самым важным был новый принцип полифакторности для патопсихологического описания и классификации расстройств психической деятельности.

Прогностическая ценность патопсихологического симптомокомплекса намного выше, чем отдельного признака психического расстройства. Это касается и диагностической значимости симптомокомплексов по сравнению с симптомами, и прогноза тех или иных форм поведения, включая криминальные. Оценка того или иного психического расстройства как криминогенного становится возможной, с нашей точки зрения, только на уровне симптомокомплексов, а не отдельных признаков. Низкий интеллект, например, сам по себе в отношении криминальности нейтрален. Криминогенным он становится в сочетании с высоким уровнем побуждений, расторможенностью влечений, эмоционально-волевыми расстройствами, нарушениями социального контроля.

Вместе с тем определение патопсихологического синдрома, модус его построения должны принципиально отличаться от медицинского (психиатрического) синдрома. Эти различия связаны с разницей в предмете патопсихологии и психиатрии (психопатологии). Психиатрический синдром конструируется как совокупность признаков болезни. Патопсихологический синдром включает в себя как признаки нарушений психической деятельности, так и индивидуально-типические признаки, присущие субъекту.

Под патопсихологическим синдромом мы понимаем сочетание признаков нарушений, сохранных сторон и индивидуальных особенностей психической деятельности (характерологических, памяти, эмоциональной сферы, установок, ориентаций и т. д.), объединенных психологическими механизмами функционирования личности. Предлагаемое понятие патопсихологического синдрома исходит из того, что он состоит из трех элементов, каждый из которых представляет собой отдельную группу признаков, т. е. проявлений определенных качеств, присущих индивиду. Поэтому можно сказать, что этот синдром отражает три группы явлений, объединенных, что исключительно важно, психологическими механизмами функционирования личности. Именно поэтому в криминологическом аспекте личность занимает ведущее место во взаимодействии всех названных групп, является системообразующим фактором. Вместе с тем каждый из трех элементов участвует в детерминации преступного поведения, внося в него, образно говоря, свою долю при определяющем влиянии личностных особенностей. Поэтому говорить о криминогенно значимых личностных чертах можно лишь с определенной степенью условности, помня при этом о нарушениях психики и ее сохранных сторонах.

Например, такие черты, как внушаемость или агрессивность, хотя и свойственны немалому числу преступников с психическими аномалиями, не являются специфическими только для них. Однако под влиянием имеющихся психических расстройств и нравственных установок, сформированных путем воспитания, они приобретают криминогенное значение. Иными словами, последнее усиливается в связи с психическими нарушениями: не случайно поводом для совершения преступных действий лицами с психическими аномалиями могут служить объективно ничтожные обстоятельства, на которые другие попросту не обращают внимания, принятие решений по сравнению со здоровыми значительно чаще происходит мгновенно, насильственные, например, поступки очень часто носят особенно разрушительный характер, многие из этих лиц легко вовлекаются в преступную деятельность и т. д.

Наш подход позволяет преодолеть узкоспециальный, психиатрический принцип систематики нарушений психической деятельности, работающий в основном на задачи дифференциальной диагностики и не прогностичный в отношении социальных аспектов психической патологии. Этот подход позволяет видеть в двух эпилептиках – князе Мышкине и Смердякове – совершенно разных людей, в том числе и в криминологическом плане, тогда как, с точки зрения психиатра, они ничем не отличаются.

Неудачи в попытках построения криминальной психопатологии у разных авторов связаны, с нашей точки зрения, со стремлением установить прямую связь между психиатрическими симптомами и синдромами, патологическими состояниями, психическими болезнями и криминальностью.

В одной из первых монографий, посвященной этому вопросу, написанной известным психиатром К. Бирнбаумом и вышедшей на русском языке в пересказе Л. И. Айхенвальда, криминальная психопатология определяется как наука о взаимоотношениях между психопатологией и преступлением, психопатологических основах, источниках и составных элементах преступных явлений[81]. В монографии детально рассматривается криминогенное значение отдельных психиатрических симптомов, симптомокомплексов, психопатологических типов. Психиатрическая модель преступности здесь получила достаточно серьезное обоснование. Вне рассмотрения остался лишь один серьезный вопрос, но, как нам кажется, именно он и ставит под сомнение всю предложенную криминальной психопатологией схему детерминации преступлений. Дело в том, что значительная часть лиц с психическими нарушениями при всех вариантах психической патологии не совершает преступных действий. Психиатрические симптомы и синдромы вне личностного, социального контекста не являются теми элементами, из которых можно строить прогностические модели преступного поведения.

В судебно-психиатрической практике описаны двое больных шизофренией с одинаковой симптоматикой: императивными галлюцинациями – «голосами», требовавшими убить членов семьи. Один из больных, выполнив «приказ», совершил убийство. Другой совершил самоубийство, оставив записку, в которой описал свое состояние и объяснил, что покончил с собой, чтобы не выполнять «приказа». Эти случаи можно интерпретировать так: в обоих наблюдениях именно психопатологическая симптоматика определила тяжкие общественно опасные действия, однако получившие разную направленность. Тем не менее как в этих, так и в других наблюдениях психопатологическая симптоматика не прямым образом влияла на поведение, а опосредовалась сохранными сторонами психики, установками и смысловыми образованиями личности.

Изучение мотивации поведения психопатических личностей показало, что мотивы психопатической самоактуализации, в которых сосредоточен основной мотивационный потенциал личностной дисгармонии при психопатиях и психопатоподобных состояниях, могут реализоваться в зависимости от социальных обстоятельств как в антисоциальных, так и в социально приемлемых формах. Истерический психопат может стать и известным мошенником, и одаренным артистом, паранойяльный – и клеветником-сутягой и несгибаемым борцом за справедливость, психопат возбудимого круга может стать хулиганом и убийцей, а может и проявить себя героем.

Прогнозирование социально приемлемого или антисоциального поведения лиц с психическими нарушениями может осуществляться только на основе комплексного, системного изучения факторов, детерминирующих преступные действия.

Сущностью общественно опасного деяния лиц с психическими нарушениями Ф. В. Кондратьев[82] считает интегративный результат неблагоприятного стечения социально-психологических, ситуационных обстоятельств и психопатологической симптоматики. Автор считает, что не может быть вообще социально опасных больных, а может быть социально опасным больной с тем или иным нозологическим диагнозом, когда сочетание его индивидуальных личностных особенностей с определенным синдромом (и его фабулой) в конкретных ситуационных обстоятельствах интегрируется в вектор социальной опасности. Вместо прямой связи между психопатологией и преступлением предлагается комплекс «синдром – личность – ситуация», который рассматривается как система, внутри которой могут формироваться детерминанты социально приемлемого или социально опасного поведения лиц с психическими нарушениями.

Безусловно, подход к проблеме противоправных действий лиц с психическими нарушениями, содержащийся в формуле «синдром – личность – ситуация», значительно усовершенствовал психиатрическую модель преступления. Тем не менее и в нем остается непреодоленным разрыв между психопатологией и личностью, психопатологией и сознательной регуляцией поведения, разрыв, характерный для психиатрического подхода.

Надо отметить, что формула «личность – ситуация» давно исследуется в советской криминологии. Так, В. Н. Кудрявцев пишет: «Реагируя на сложившуюся ситуацию, человек действует в соответствии с особенностями своего характера и взглядов. Именно здесь лежит узловой механизм совершения конкретного преступления. Непосредственным источником волевого акта, а следовательно, и самого преступления является взаимодействие конкретной жизненной ситуации и свойств личности. Человек поступает в соответствии со своим представлением о ситуации, с ее субъективным значением»[83]. Эта точка зрения на ситуацию в целом была поддержана многими отечественными криминологами[84]. Данная схема полностью применима, конечно, и к преступному поведению лиц с психическими аномалиями. Однако она, на наш взгляд, вызывает необходимость некоторых уточнений.

Совершенно справедливо, что, совершая преступление, человек всегда взаимодействует с окружающими его конкретными условиями, причем даже в тех случаях, когда они совершенно нейтральны. Но представляется неточным утверждение, что именно взаимодействие личности с ситуацией представляет собой источник волевого акта и, следовательно, самого преступления. По-видимому, таким источником является только личность, что особенно наглядно видно, когда ситуация отнюдь не провоцирует на совершение преступных действий. Она поэтому никогда не может быть причиной этих действий, хотя и может заключать в себе способствующие им условия. Нет сомнений в том, что каждая ситуация воспринимается субъектом в зависимости от его личностных особенностей и в этом состоит ее субъективное значение.

Патопсихологический синдром представляет собой неразрывную в реальности совокупность взаимосвязанных нарушений, сохранных сторон и индивидуально-типических особенностей психической деятельности личности. Можем ли мы получить полноценное представление о человеке, прогнозировать его поведение, в том числе криминальное, зная о нем лишь то, что он перенес черепно-мозговую травму, у него ухудшилась память, появились элементы конкретности мышления, отмечаются истощаемость и раздражительность? Патопсихологический синдром строится не путем добавления к психиатрическому портрету травматика сведений о его личности. Патопсихологический синдром представляет собой рисунок функционирования личности с учетом результирующего взаимодействия сложившихся внутренних условий. При этом для оценки криминогенности патопсихологического синдрома решающее значение будет иметь мотивационный потенциал тех или иных его составляющих (они могут быть и признаками болезни, и сохранными сторонами личности) в их отношении к социальному, интеллектуальному и волевому контролю поведения.

Преступное поведение лиц с психическими нарушениями может быть связано со стойкими сознательными антисоциальными установками, формирование которых опять-таки, в свою очередь, связано с определенным внутриличностным контекстом и историей жизни. Сохранные и нарушенные стороны психической деятельности в этих случаях найдут отражение в особенностях реализации преступных действий. Это будет проявляться в спланированных или ситуационно-импульсивных преступных действиях, в адекватности оценки сложившейся ситуации, находить отражение в субъективной оценке вероятности достижения преступной цели, в особенностях сокрытия следов преступления и способах ухода от ответственности, в адекватности прогноза всех возможных последствий своих действий, особой жестокости содеянного, отсутствии жалости и сопереживания. Рисунок преступного поведения психопатической личности, больного олигофренией, наркомана или больного шизофренией в этих случаях будет различным. Различия связаны со структурой патопсихологического синдрома. Принятие решения олигофрена отличается от принятия решения психопатической личности. В первом случае оно основывается на недостаточном осмыслении всех аспектов ситуации, неспособности к оперированию отвлеченными понятиями, нарушении прогноза отдаленных и ближайших последствий своих действий. Во втором – на стремлении к немедленному удовлетворению возникшей потребности, неадекватном ощущении вседозволенности и безнаказанности, изъятии из прогноза возможных последствий его отрицательных аспектов.

На другом полюсе континуума механизмов преступного поведения лиц с психическими нарушениями располагаются различные варианты отказов социального, интеллектуального и волевого контроля над поведением, детерминированным патологическими мотивами, личностной дисгармонией и другими психопатологическими детерминантами. В этих случаях ведущую роль играют не антисоциальные установки лиц с психическими нарушениями, а, например, повышенная возбудимость и нарушения волевого контроля в аффективно насыщенных ситуациях, повышенная привлекательность чужой вещи и нарушения способности к прогнозированию возможных последствий своих действий, сформировавшиеся в определенных условиях сверхсильные патологические мотивы-«суррогаты» и неспособность их контролировать в соответствии с социальными нормами, императивные галлюцинации и невозможность им противостоять.

Между этими двумя полюсами располагаются все известные нам варианты детерминации преступного поведения лиц с психическими нарушениями.

См.: Айхенвальд Л. И. Указ. соч. С. 6.

См.: Станшиевская Н. Н., Гульдан В. В. Значение психологических исследований в судебно-психиатрической экспертизе // Теоретические и организационные вопросы судебной психиатрии. М., 1977. С. 96–104.

Кудрявцев В. Н. Причинность в криминологии: (О структуре индивидуального преступного поведения) М.: Юрид. лит., 1968. С. 39.

См.: Кондратьев Ф. В. Судебно-психиатрический аспект функционального диагноза и индивидуализированные программы профилактики общественно опасных действий психически больных // Профилактика общественно опасных действий психически больных. М., 1986. С. 16–24.

См.: Механизм преступного поведения/Под ред. В. Н. Кудрявцева. М.: Наука, 1981; Саркисов Г. С. Объект индивидуального профилактического воздействия в теории предупреждения преступности. Ереван, 1985.

Краснушкин E. К. Опыт психиатрического построения характеров у правонарушителя // Преступник и преступность. М.: Мосздравотдел, 1928. С. 7–33.

Banav R. Physical disfigurement as the factor in delinquency and crime // Feder. Probat. 1943. V. 7, N 1. P. 20–24.

Краснушкин Е. К. Криминальные психопаты современности и борьба с ними // Преступный мир Москвы. М., 1924. С. 192–197.

Masters F., Greaves D. The Quasimodo complex // Brit. J. plast. Surg. 1967. V. 20. N. 2. P. 204–210.

Barues E., Teeters N. New horizons in criminology. 3 ed. New Jarsey, 1959.

Морозов Г. В. Основные синдромы психических расстройств // Руководство по психиатрии / Под ред. Г. В. Морозова. М.: Медицина, 1988. Т. 1. С. 85.

Schlapp M., Smith E. The new criminology. N. Y.: Wiley, 1928; Pende N. Endokrinologie: Dizinario de criminologie. Milano, 1950. T. 1.

См.: Блейхер В. М., Крук И. В. Указ. соч. С. 280.

См.: Снежневский А. В. Клиническая психопатология // Руководство по психиатрии/ Под ред. А. В. Снежневского / М.: Медицина, 1983. Т: 1. С. 16–97.

См.: Зейгарник Б. В. Патопсихология. М.: Изд-во МГУ, 1986. С. 280.

См.: Кузнецова Н. Ф. Проблемы криминологической детерминации. M.: Изд-во МГУ, 1984. С. 163.

См.: Антонян Ю. М., Бородин С. В. Указ. соч. С. 55–67.

См.: Миньковский Г. М., Ратинов А. Р. О роли биологического в личности преступника и преступном поведении // Соотношение биологического и социального в человеке. М.: Наука, 1975. С. 495.

Lombroso С. L’homme criminal. Р.: F. Alcan, 1895. Т. 2.

Шорохова Е. В. Психологический аспект проблемы личности // Теоретические проблемы теории личности. М.: Наука, 1974. С. 26.

Кречмер Э. Строение тела и характер. М.; Пг.: Госиздат. 1924.

См., например: Герцензон А. А. Против биологических теорий причин преступности // Вопросы борьбы с преступностью. М.: Юрид. лит., 1966. Вып. 5, 6.

Sheldon Jr., Hartl F., Mac Dermot E. Varieties of delinquent youth; an introduction to constitutional psychiatry. N. Y.: Harper, 1949.

См.: Герцензон А. А. Указ. соч.