В последующие дни Филипп и Милана проводили много времени вместе, скрашивая друг другу ожидание до отъезда из Менделеевского. Они встречались каждый вечер, прогуливаясь по пусть и ничем не привлекательным улочкам, но зато вдвоем: держась за руки или идя в обнимку. И мечтая о том, как будут так же ходить по Санкт-Петербургу в свободное от учебы время. Пытаясь мотивировать Филиппа на поступление в институт, Милана и сама осознала, что все же может и хочет продолжить свое обучение на юридическом направлении. Через проблему Филиппа она как бы взглянула под другим углом на те небольшие трудности, что возникали у нее в процессе учебы. И пообещала себе, что раз Филипп справится – то и она обязательно тоже сможет все превозмочь. Что они пройдут этот сложный путь вместе, будучи друг для друга надежной опорой в трудные минуты.
Милана выпросила у Филиппа и книгу, которую он написал в семнадцать лет. Это был небольшой психологический триллер под названием «Где она?», повествующий о неразделенной любви мужчины, который в один момент находит в себе силы признаться в чувствах – что приводит к совершенно неожиданным последствиям. Милана прочитала лишь первую треть книги, но уже не смогла сдержать восторженного отзыва, теперь еще сильнее уговаривая Филиппа все же сесть за написание новой книги.
Несколько раз Милану звала на прогулку Салтыкова Женя, но девушка каждый раз придумывала повод, чтобы отказаться, а позже и вовсе добавила школьную подругу в черный список, так и не сумев простить ей обмана и решив, что так будет лучше для их с Филиппом отношений.
Второго августа молодые люди одним днем полетели в Санкт-Петербург, чтобы подать оригиналы документов для зачисления Филиппа на обучение в университет. Им пришлось просидеть в очередях дольше, чем они планировали, потому в оставшееся до вылета обратно время они успели лишь пройтись по Невскому проспекту, от которого свернули к Спасу на Крови, обогнули Инженерный замок и за пятнадцать минут быстрым шагом обошли Летний сад. После чего поспешили в кондитерскую «Север», чтобы выпить безумно вкусный кофе по-венски с десертами.
Весь путь в аэропорт Пулково и затем сидя в салоне самолета Филипп и Милана тихонько перешептывались, мечтая о прогулках по городу в будущем, строя планы маршрутов и отмечая те точки, которые хотели бы посетить в первую очередь, когда вернутся в Санкт-Петербург перед самой учебой. Милана также взяла с Филиппа обещание пройтись как-нибудь и по ночному городу, быть может даже сходить на разведение мостов, которое за все время проживания в Питере она так и не посетила. А Филипп в ответ выторговал посещение Эрмитажа минимум на полдня – начав во ставки в десять лет, ведь считается, что примерно столько времени понадобится, чтобы увидеть все экспонаты этого огромного музея.
Третьего августа они собрались семьями в небольшом ресторанчике в районном центре. Милана очень сильно волновалась, найдут ли их родители общий язык – уж больно разные они были, казалось на первый взгляд, по времяпрепровождению и интересам. А также боялась, что у матери сложится негативное отношение к Филиппу, и тогда их неминуемо будет ждать дома ссора, которую девушка очень и очень не хотела. Правда, со стороны Миланы были оба родителя, а Филипп пригласил только лишь отца. Что, конечно, огорчило Милану – и она шепотом взяла с Филиппа обещание, что как-нибудь они зайдут к Лене Алексеевне в гости, чтобы познакомиться. Тем не менее сама встреча прошла просто великолепно, а родители пообещали собираться вместе даже после того, как их дети уедут на учебу в Санкт-Петербург.
В среду вечером во время прогулки по набережной они увидели, что на футбольном поле снова играют. Милана уговорила Филиппа вернуться за формой и бутсами и теперь наблюдала с трибуны, как он с особым рвением носится по полю, и не могла скрыть счастливой улыбки. Игра закончилась в полдесятого вечера, и они возвращались домой под чистым звездным небом, освещаемым полумесяцем луны.
– По поводу твоей мамы, может быть, давай зайдем к ней, например, завтра? – подняла волнующую ее тему Милана, взяв Филиппа за руку и заглядывая ему в глаза.
– В принципе можно, конечно… – Филипп отвел взгляд. – Но ты уверена, что хочешь завтра? Можно как-нибудь потом…
– Десятого числа мы уже уезжаем. Если так и не успеем зайти, я буду чувствовать себя как-то неуютно, – призналась Милана.
– Хорошо, но должен предупредить тебя, что она человек непростой. Скорее всего, конечно, при тебе она будет вести себя прилично и даже походить на вменяемого человека, но, если вдруг что-то пойдет не так… Пообещай мне, что ничего из сказанного ею не зацепит тебя.
– А что может в принципе быть?
– Понимаешь, она любит что-то выдумать себе и потом вариться в этой фантазии. Многие из этих фантазий уж больно сильно походят на все эти полные трагизма, смешанного с идиотизмом, истории из телепередач «Пусть говорят» и «Давай поженимся». Знаешь, по вечерам дома я всегда видел отца, читающего книгу, и рядом с ним мать, вперившуюся в экран телевизора, с которого доносились грязь, склоки и крики. И после в ее безумных изречениях я слышал чуть ли не под копирку взятые из этих ток-шоу цитаты. Например, когда она приходила с работы раньше отца, то любила усаживать нас с Никитой за кухонным столом, и начинать рассказывать о том, какие плохие наши дедушка с бабушкой. Как они были всегда против нее и пытались выжить из семьи, вплоть до того, что толкали на аборт при обеих беременностях. Иногда пугала нас с печальным видом, что отец обязательно нас бросит, отыскав себе жену помоложе – как делают все мужики… Особенно в ее глазах читалось удовольствие, когда начинал проворачиваться замок – это отец возвращался с работы. Дело в том, что мы всячески упрашивали ее не говорить ничего отцу, боясь, что это в самом деле приведет к конфликту, и он уйдет… Особенно сильно это пугало Никиту, в какой-то момент у него даже начался нервный тик. В итоге, когда он нервничает… нервничал, то у него дергалось левое веко. Когда я учился уже в девятом классе, во время одной из таких промывок мозгов, я не выдержал и наорал на нее. После чего просто ушел в свою комнату, хлопнув дверью. Просил и Никиту не слушать, но он слишком сильно боялся, что если она не выльет всей это грязи на нас, то не сдержится и выскажет все отцу. И раз за разом он слушал.
– Ничего себе… – выдохнула Милана.
А Филипп тем временем продолжил рассказ. От нахлынувших воспоминаний его било мелкой дрожью, а взгляд стал жестким и наполнился лютой ненавистью.
– Поначалу я не знал, правду ли она говорит или все это – гнусный вымысел. Хотя чувствовал на интуитивном уровне, что скорее второе. А после начал понимать, что это за человек. Видел, как она не раз перевирала многие вещи, свидетелем которых был я сам. Например, отец как-то увлекся рисованием. Он сидел на стуле напротив картины, легонько раскачиваясь. А мать, вновь надумав какую-то очередную обиду, все кружила вокруг него как коршун, выговаривая и выговаривая свое недовольство. На очередную безумную реплику отец усмехнулся, и она, вмиг озверев, с диким воплем дернула спинку стула именно в тот момент, когда отец качнулся. Я своими глазами видел всю эту сцену и то, как его затылок пролетел в считанных сантиметрах от угла… Тогда у нее еще наступало просветление – она начала хлопотать, поднимать отца на ноги, спрашивать, в порядке ли он. И обвинять его, зачем он так сильно раскачался. Что-что, а признавать свою вину мать никогда не умела. Не помогли и наши с отцом замечания, что это она его опрокинула – мать заняла твердую позицию защиты, вылившуюся под конец в новые обвинения папы в том, что он настраивает меня против нее.
– А вы не пытались… обратиться к помощи профессионала?
Филипп в ответ на вопрос Миланы печально улыбнулся:
– Предлагали. И не один раз. У нас по закону человек должен либо сам решить, что ему нужна помощь, и не быть против лечения, либо представлять опасность для себя и окружающих. Чтобы можно было заставить его показаться специалисту. Но ты вспомни мое представление о психологах, тем более если брать услуги психиатра – а в ее случае явно нужен такой профиль. Она всегда отпиралась, аргументируя и тем, что отметку оставят, и ее с работы выгонят. И тогда, конечно же, муж, то есть мой отец, сразу же разведется с ней и бросит на произвол судьбы без гроша за душой. Ну и, конечно же, мать всегда волновал вопрос цены – типа зачем тратить деньги, лучше их копить, чтобы в будущем выжить. И да, самое забавное – я еврей лишь наполовину, по отцу. При этом отец никогда не отличался жадность, а вот мать… готова была за каждую копейку удавиться. В общем, у меня давно опустились руки. Нет смысла. А после того… что с Никитой случилось, пути назад вообще нет и быть не может. У меня уже давно по поводу поступков и мыслей матери лишь один вопрос – у нее правда шарики за ролики заехали или она просто издевалась всегда, получая от этого какое-то свое извращенное удовольствие?
Милана не знала, что ответить Филиппу. С одной стороны, она не могла и не имела права обижать его маму, с другой – тогда бы пришлось встать на ее сторону и начать переубеждать Филиппа… Он редко рассказывал что-либо о своей семье. Из коротких обрывков Милана знала лишь то, что Елена Алексеевна сумела выбиться из совсем дальней глубинки, поступив своими силами и умом в институт в Москве. Затем отучилась на красный диплом, каждый семестр получала повышенную стипендию. Еще и параллельно с этим успевала подрабатывать, не чураясь ни работы почтальоном, ни уборщицей. Что же могло произойти с этой женщиной?.. Милане становилось страшно от одной только мысли, что любой человек может в какой-то момент сойти с ума и делать больно родным и близким, совершенно не понимая этого.
– Знаешь, в детстве я жалел ее. Очень сильно, – после небольшой передышки внезапно продолжил рассуждать Филипп. – Она рассказывала о том, какой тяжелый был характер у ее отца. Что он гонял их с братом зимой по морозу, чуть ли не обещал поубивать – но не помню, чтобы мать говорила, чтобы он хоть раз на нее или бабушку поднял руку. А что не вяжется у меня в этой картинке больше всего, так это то, что мать утверждала, что ее брат всегда противостоял дедушке. И что между ними была страшная ненависть. И знаешь, что? Дядя назвал сына в честь дедушки. И ни разу от него я не слышал ничего плохо в его адрес…
– А сам ты застал дедушку?
– Когда совсем маленькие были, нас с Никитой привезли в гости. Забавная вышла история – Никита обожал с детства рисовать, а я криворукий в этом совсем. Дедушка такой молчаливый был, да и после всех рассказов матери мы его страшно боялись. И вот он позвал меня. Я, затаив дыхание, пошел – как вспоминаю, ощущение было, будто на казнь. Дедушка разложил на столе листки и вручил мне тяжелый такой механический карандаш. Металлический. Наверное, советский еще. Я едва мог обхватить его ручонкой. Потом бабушка сказала, что это его самая ценная вещь – не знаю, как он доверил мне держать его. Вот. В общем, меня дедушка решил поучить рисовать, а Никита стоял в дверном проеме и смотрел глазами Кота в сапогах из «Шрека». – Филипп улыбался, вспоминая события тех дней, а глаза начали светиться радостью победы над братом. Затем взгляд стал вновь печальным и потускнел. – Никита так и не порисовал этим карандашом – он куда-то запропастился после смерти дедушки. А еще мама жаловалась на дедушку, что он ненавидел евреев, был против ее свадьбы с отцом. Знаешь, что в сарае нашла бабушка после смерти дедушки?
– Нет…
– Лыжки деревянные. С вырезанными звездами Давида. Летом дедушки не стало. Он, видимо, ждал нас зимой в гости. Ладно, что было то было. Надеюсь, после моей исповеди ты передумаешь, и мы не пойдем знакомиться с моей матушкой. Очень милой женщиной, как ты понимаешь, – Филипп выдавил из себя улыбку, но она вновь получилась совершенно неестественной.
– Все же надо, – сказала как отрезала Милана.
В глубине души девушка надеялась, что мама Филиппа обрадуется тому, что сын сумел взять себя в руки и продолжит выстраивать свое будущее. И, быть может, на этой почве в их семье когда-нибудь смогут хотя бы немного наладиться отношения.