– Как же сладок вкус свободы! – Демон откусил ногу от целой жареной курицы, прожевал и проглотил вместе с костями. Схватил бутыль с саке и опрокинул в себя, заливая кимоно. Макото с отвращением поморщился.

Ужинать пришлось заперевшись в комнате, потому что другие посетители рёкана посматривали на странную компанию у очага с осуждением. Больше всего косых взглядов доставалось Сацуки: похоже, женщин в хакаме и при оружии в этих краях встречали не часто.

Пока демон горланил за столом похабщину, отравляя всем жизнь, Сацуки продолжала невозмутимо есть рис, ровная, как струна, гордая, несколько надменная и необычно тихая. Она почти не говорила с тех пор, как они покинули столицу. Макото это беспокоило. В конце концов, он тоже пережил смерть своих братьев. Правда, они были теми ещё ублюдками, да и умерли от его ножа… Макото всё равно было… тяжело. Он никому не признавался в том, что так и не сумел забыть ту ночь. Никому не рассказывал, как каждую ночь после рыдал, забившись в шкаф, – ему казалось, что одежда и руки снова перепачканы в крови его мучителей. Утром он брал себя в руки и делал вид, что ничего не произошло, потому что слабость могла стоить ему жизни. Братья и отец заставили его хорошо это запомнить.

В Сацуки Макото видел что-то похожее. Да, не она оторвала голову своему братцу, но определённо испытывала вину по поводу самого факта его смерти. Это могло стать проблемой. Здесь, в Бездне или после. Меньше всего Макото хотел, чтобы она сломалась в неподходящий момент.

– После хорошей выпивки нужна хорошая шлюха! – Демон выразительно посмотрел на Сацуки, но она даже не взглянула в его сторону.

– Закрой рот и ешь, демон, – тихо сказал Ханзо, а Макото едва слышно хмыкнул. Демон сразу подметил, что Ханзо неровно дышит к Сацуки, и не упускал возможности его поддеть.

– Изуру. У меня, между прочим, имя есть, сынок. Если не хочешь называть меня папочкой, хотя бы имей уважение обращаться по имени.

Изуру? Какое… обыкновенное имя для демона. Макото ожидал чего-то громогласного, пугающего или хотя бы торжественного, а огромного демона звали так же, как и знакомого каппу из пруда возле деревни. Хотя, возможно, будь Изуру в своём демоническом обличье, а не в теле тонкокостного юнца, обливающегося саке, подобное сравнение Макото бы и в голову не пришло.

– И соскреби уже эти татуировки со своей спины, – тем временем продолжал приставать к Ханзо Изуру. – Какой толк носить рога, если не можешь пользоваться всей своей мощью? Ещё и маску нацепил – думаешь, с ней ты похож на нормального демона? Смех один!

Ханзо поправил маску и отвернулся. Макото отлично понимал, зачем он её носит. По той же причине ещё недавно он сам носил повязку, пряча от кицунэ карий человеческий глаз. Так он чувствовал себя в безопасности, так на него смотрели как на равного, так он не чувствовал себя обнажённым. Ханзо просто не знал, кто он без этой маски, сросся с ней так же крепко, как и Макото со своей повязкой. Настолько, что вырвать её можно было только с корнем, или – как в случае Макото – с глазом.

– Вы всегда такие молчаливые? Такое ощущение, что и не выбирался из клетки. Монахи и те больше болтали, – заворчал Изуру, доедая курицу.

– Прости, но болтливая часть команды сейчас при смерти, – цыкнул Макото.

– Оно и понятно, с такими «весельчаками», как вы, только сдохнуть и остаётся.

Он облизал блестящие от жира пальцы и залпом допил остатки саке. Громко рыгнул и ослабил пояс хакама. Сацуки бросила на него быстрый взгляд и отодвинулась.

– А ты чего морщишь носик, принцесса? – хохотнул Изуру. – Я твою симпатичную головку спас от лап братишки. Считай, сделал тебя императрицей, можешь меня и отблагодарить на досуге, а не нос воротить. – Он наклонился к ней, но наткнулся грудью на остриё копья – Ханзо в мгновение ока оказался между ними. Удивлённо взглянув на копьё, а потом на Ханзо, Изуру громогласно расхохотался. – Даже не старайся, малец, пока на твоей спине монашьи писюльки, я расплющу тебя даже своим хреном!

Ханзо не шелохнулся.

– Попробуй, демон.

– Эй, я же просил! Или думаешь, что, называя меня так, сам становишься чище? Напомнить, кто трахал твою мамашу? Она и сама была не лучше. Я помню, как воняла эта похотливая шлюха…

Сацуки сорвалась. Опрокинув столик, с воплями накинулась на Изуру, повалила его на спину и принялась осыпать его ударами. Тот не сопротивлялся, продолжая хохотать даже тогда, когда она разбила ему нос и губы.

Макото тяжело вздохнул, подобрал с пола пиалу, откупорил новую бутылку саке и выпил. Вот поэтому он и недолюбливал человеческих девчонок, они были слишком слабыми и глупыми, зачем-то бросались в бой, который не могли выиграть. По крайней мере, те, которых Макото встречал.

– Наложницы не шлюхи! Мать Ханзо не шлюха! Моя мать не шлюха! Не смей больше открывать свой поганый рот! Чудовище! Убийца! Насильник! Я вырву тебе сердце! – каждый выкрик Сацуки сопровождала градом ударов. Она даже не смотрела, куда бьёт, просто молотила изо всех сил.

Слова Сацуки царапнули Макото где-то под рёбрами, и он выпил ещё пиалу.

– Сделай что-нибудь, – то ли из-за маски, то ли из-за растерянности голос Ханзо звучал глухо и хрипло. Он стоял истуканом и умоляюще глядел на Макото.

– Зачем? – пожал плечами Макото. – По договору он не может нам навредить, пусть лупит сколько влезет.

– Пожалуйста. Госпожа Сацуки может навредить себе.

Макото недовольно цыкнул. Что это за щенячий взгляд? Разве так должны смотреть демоны? Ладно, сломанные запястья этой девчонки им не нужны, да и её вопли начинали уже порядком раздражать. Он поднялся с татами, перехватил Сацуки поперёк талии и потащил прочь из комнаты. Она возмущённо завопила, дрыгая руками и ногами, пытаясь вцепиться в хохочущего на полу Изуру.

– Пусти! – Сацуки упёрлась руками в плечо Макото, пытаясь вытянуть себя, но, даже будучи полукровкой, Макото был гораздо сильнее. Ну, человеческие девчонки!

Он раздражённо захлопнул дверь в комнату и пошёл на первый этаж. Сацуки, уже порядком выбившаяся из сил, обмякла и повисла дохлой кошкой. Возможно, надеялась, что так Макото её отпустит, но он потащил её дальше, не заботясь о том, что ноги её волочатся по полу и бьются о ступени лестницы. Гости рёкана, встречавшиеся им на пути, стыдливо прятали глаза при виде такой картины, и Макото отметил про себя, что, похоже, таскать человеческих женщин на себе в этих местах тоже не принято.

Добравшись до двери, ведущей на внутренний двор, он сбросил Сацуки на энгаву и сел рядом так, чтобы оказаться между взлохмаченным, гневно глядящим на него бедствием и дверью.

– Если ты ещё раз ко мне прикоснёшься!..

– Больно надо.

– Что значит «больно надо»?

– То, что прикасаться к тебе у меня нет никакого желания. Превратила лицо нашего проводника в котлету и теперь мне угрожаешь? У тебя вообще есть друзья?

– Да! Кёко!

– А! – Макото вскинул руки, сдаваясь. – Всё ясно. Вопросов больше нет.

– Что тебе ясно?!

– Да ничего!

– Ах ты!.. – Сацуки схватила его за рукав, но Макото перехватил её руку и посмотрел угрожающе.

– Остынь, или потащу тебя к морю. Охладишься там вместе с медузами.

Сацуки шумно выдохнула, глядя на Макото с презрением, высвободила руку из его хватки и отвернулась. На лице её алел румянец, казавшийся особенно ярким на фоне бледной кожи, не знавшей загара, и чёрных волос, в беспорядке лежавших на плечах и спине. Она напоминала взбешённую кошку. Макото был уверен: будь у неё хвост, она бы молотила им по энгаве, раздражая ещё больше.

Макото тоже отвернулся и спрятал взгляд в саду – жёлто-красном, пахнущем влагой и землёй. Макото ещё ни разу в жизни не видел осень, и пока она ему нравилась гораздо больше лета. В её прохладе было что-то успокаивающее, тонкое, обещающее умиротворение. А ещё цвета осени напоминали ему золото и самоцветы, которые ему так нравились. Лето Макото любил только за то, что в один из знойных дней судьба привела Райдэна, вставшего между ним и выпущенной стрелой Ичиро.

От размышлений Макото отвлёк тихий всхлип. Он покосился на Сацуки. Она остервенело тёрла щёки руками, красивое лицо исказилось в отталкивающей гримасе, румянец превратился в яркие красные пятна по всему лицу. Макото отклонился, не зная, как реагировать. Он никогда прежде не имел дело с плачущими… существами. Сам он завязал с этой пагубной привычкой, когда ему было двенадцать. О том, как он рыдал перед Мико совсем недавно, Макото предпочитал не вспоминать.

Сацуки подтянула колени к подбородку и спрятала в них лицо, закрывшись руками. Макото хотел уйти, оставить Сацуки наедине со слезами, понятными только ей. Это из-за того, что он не дал ей забить Изуру? Или из-за того, что Макото угрожал окунуть её в океан? Может, дело в том, что она вспомнила смерть брата? Ни в одном из случаев Макото не мог ей помочь. Её слёзы вдруг совершенно выбили его из колеи.

– Почему ты плачешь? – устав гадать, спросил он.

Сацуки в ответ выдала что-то совершенно невразумительное. Повисло молчание, которое нарушали только всхлипы. Макото подумал о том, что бы могло её развеселить.

– Не плачь, ты же осталась единственной наследницей, тут радоваться надо! Тебе даже не понадобилось убивать братьев для этого, они сами умерли. Мне вот так не повезло.

Сацуки перестала плакать, оторвала лицо от коленей и посмотрела на Макото как на последнего дурака.

– Ты издеваешься?

Макото цыкнул, скрестил руки на груди и отвернулся.

– Тебе не угодишь.

– Все ёкаи такие твердолобые? Как ты мог подумать, что я хочу, чтобы мои братья… – Остаток фразы утонул в новой волне плача.

Неблагодарная девчонка. Макото проглотил гордость и попытался прокрутить в голове последние события. Что случилось перед тем, как Сацуки сорвалась? Погодите-ка, а почему он вообще её успокаивать собрался. Ну поплачет немного, успокоится. Мотнув головой, он поднялся с энгавы, взялся за сёдзи, но не смог открыть. Когда в детстве он плакал, всегда оставался один. Макото прильнул лбом к сёдзи и протяжно выдохнул, чувствуя, что пожалеет о том, что собирался сказать.

– Моя мать тоже была наложницей.

Всхлип оборвался, одежда зашуршала – должно быть, Сацуки повернулась к нему.

– Что?

Макото оглянулся.

– Моя мать тоже была наложницей. И к ней тоже относились… не самым лучшим образом. Ты же поэтому набросилась на Изуру. Быть дочерью наложницы нелегко?

Сацуки пожала плечами и вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Нелегко, если наложницу император любит больше законной жены. Императрица сделала всё, чтобы избавиться от моей матери.

Макото сел на энгаву.

– Её убили?

– Слава Сияющей Богине, нет! Когда мне было восемь, её сослали в старый дворец в северной провинции за то, что подняла руку на императрицу. Разумеется, это ложь. Императрица настаивала на том, чтобы и меня сослать вместе с мамой, но отцу я была нужна при дворе – меня хотел взять в жёны высокопоставленный чиновник. – Она стала задумчиво ковырять шов таби между пальцами. – Лучше бы меня тоже отправили в северную провинцию. Тогда бы… тогда бы всё было проще.

– Станешь императрицей, вернёшь мать ко двору.

Сацуки горько усмехнулась и покачала головой.

– Никто не отдаст мне трон. Так уж вышло, что я не родилась мальчиком.

– Он твой по праву. И ты его возьмёшь, никого не спрашивая. Только прямой потомок Сияющей Богини может править людьми – это даже ёкаи знают. А волей судьбы и нашего нового друга из потомков осталась только ты.

Глаза Сацуки снова наполнились слезами, она покачала головой и закрыла лицо руками.

– Я не справлюсь.

Макото поджал губы. Она пошла за ними в Бездну, потому что боялась вернуться домой. Туда, где её никто не любил и не ждал. Макото думал, что для неё вся эта история со спасением Райдэна – весёлое приключение, что перед ним глупая девчонка, которая не осознаёт ни опасности, ни последствий. Но дело было в другом. Бездна, полная кровожадных демонов, пугала Сацуки гораздо меньше, чем дворец, в котором она выросла. В котором собственный брат пытался отнять её жизнь, а она с рождения не принадлежала себе.

Макото очень хорошо её понимал. Возможно, поэтому он не смог уйти.

– Пойдём, покажу тебе кое-что, – сказал он, поднимаясь с места.

– Что? Куда? – Сацуки выглядела недовольной, но Макото не обратил на это внимания и протянул ей руку.

– Пойдём, не бойся. Верну тебя в целости и сохранности.

Доверия во взгляде Сацуки не прибавилось, но, помедлив, она всё же приняла его руку.

Макото увёл Сацуки из рёкана, подальше от огней портового города, к пустынному побережью, от которого им завтра предстояло отплыть на один из южных остров Хиношимы, туда, где, по словам Изуру, лежала Бездна. Солнце тонуло в океане, из-под ног разбегались потревоженные крабы, далеко на пирсе сидел одинокий рыбак. Волны накатывались на берег, и в них зажигались первые искорки планктона. Из воды выпрыгивала рыба – совсем не там, где сидел сгорбленный рыбак.

Сацуки остановилась, завороженно провожая взглядом последние лучи заходящего солнца. Красное небо стремительно бледнело и темнело, свет уступал густым сиреневым сумеркам, которые тянули на хвосте черноту ночи.

– Ты решил показать мне океан? – спросила Сацуки, когда молчание затянулось.

Макото вскинул взгляд к тёмному небу, усыпанному искрами звёзд. Его интересовала яркая россыпь рядом с луной. Он очертил границы звёзд указательным пальцем.

– Мы называем это созвездие мёбу Ису. Слышала о ней?

Сацуки покачала головой, вглядываясь в сияющие песчинки, почти стёртые с неба светом набирающей силу луны.

– Мёбу Ису давно стёрли из памяти людей, но кицунэ земель Истока её хорошо помнят. Она была первой кицунэ, которую сотворила Кормящая Мать. Но и она, и все кицунэ, что рождались после нее, жили и умирали ради служения своей Матери. Потому что так им говорили, едва они появлялись на свет, и с этими же словами провожали в последний путь. Люди почитали кицунэ, но воспринимали лишь как слуг, рабов своей госпожи. А Богиня распоряжалась их жизнями так, как считала нужным, и жестоко карала за непослушание. Мёбу Ису стала первой кицунэ, которая отказалась подчиняться установленному порядку. Она видела, каким несправедливым и жестоким он был. Поняла, что подчинение кицунэ – это не естественный закон природы, а прихоть Богини. И этот порядок мёбу Ису решила изменить. Кицунэ вольны мыслить, вольны выбирать, кицунэ вправе сами определять свою судьбу. Если когда-то их сотворила чужая рука, не значит, что они обязаны следовать воле этой руки.

Мёбу Ису была умна и хитра. Она заручилась поддержкой богов, которые не любили Кормящую Мать и желали её ослабить, а ещё заключила пару сделок с демонами. С их помощью она ушла с Небес и увела с собой целое войско кицунэ. Кормящая Мать сыпала проклятиями, посылала оставшихся лисиц в бой, но не смогла их ни вернуть, ни остановить. Мёбу Ису ушла в земли Истока и положила начало клану кицунэ, которые больше никому не подчинялись. Она показала, что установленный порядок можно изменить. – Макото повернулся к Сацуки. Она смотрела на него во все глаза. – Это был долгий путь, сложный и кровавый. Но мёбу Ису сделала кицунэ свободными. И обрела свободу сама. Свободу решать за себя. Поэтому я хочу стать главой клана, хотя не был рождён для этого. А ты – можешь стать императрицей вопреки установленному порядку. Это будет нелегко, но это не значит, что ты не справишься.

Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга. Сацуки дрожала от холода. Макото слышал, как быстро колотится её сердце, и видел отражение звёзд в её глазах. Он не хотел, чтобы она плакала, искренне удивляясь этому желанию, хотел утешить. Возможно, потому что его самого никто никогда не утешал.

Он коснулся кончиками пальцев её плеча, когда небо осветило ярко-рыжее зарево, и они оба стремительно обернулись.

– Чего-то горит, – протянул рыбак, ковыляя мимо них с пустым ведром. – Рёкан, кажись.

Макото и Сацуки переглянулись и бросились обратно в город.

Рыбак оказался прав – рёкан горел. Пылал так ярко, выбрасывая искры в небеса, что уже и не потушить. Благо, что стоял он чуть поодаль от других домов и пламя не рисковало перекинуться на город. Макото и Сацуки проталкивались сквозь толпу, которая собралась, чтобы поглазеть на пожар.

– Ханзо! – крикнула Сацуки, оглядываясь по сторонам. – Ханзо!

Макото заметил его первым, узнал по нелепой шляпе-колоколу. Они с Изуру стояли на другой стороне улицы. Макото схватил Сацуки за руку и потянул к ним. Изуру поправлял свою амикасу, сбивая с неё тлеющие соломинки.

– О, вы живы, какая радость, – равнодушно бросил он, завидев Макото и Сацуки.

– Что случилось?! – Сацуки задыхалась от бега и до боли впивалась пальцами в ладонь Макото, всё никак не отпуская.

– Да всё было нормально. Но потом эта болезная, – Изуру постучал себя по соломенной шляпе, – разоралась. Ты её уволок, к нам прибежали какие-то мужики. Я им предложил выпить и сыграть партеечку в кости, а там слово за слово, и они набросились…

– Ты назвал их матерей шлюхами, – прорычал Ханзо. Изуру от него отмахнулся, поморщившись.

– Так они шлюхи и есть. Так вот, мы пока развлекались тумаками, один стянул с меня повязку и увидел рога. Ну, тут уже в ход пошли ножи. Но что мне ножи! Я им позвоночники повыдергал и поджёг этот дрянной рёкан. Всё равно жратва у них была мерзкая, а пойло – ещё хуже. И не смотри на меня так, лис! Всё строго в рамках договора – они пытались меня убить, я лишь защищал свои честь и достоинство.

Макото перевёл гневный взгляд на Ханзо.

– Ты почему его не остановил?!

– Этот придурок пошёл выводить из рёкана детей и женщин. Самое вкусное увёл из-под носа, подлец! Но не ругайте моего сынишку, думаю, он понял, что меня ему не остановить. – Изуру громогласно расхохотался.

Вот же демон! Хотя чего он от него ожидал? Мерзавец в любой сделке нашёл бы лазейку. Благо уже завтра они будут на нужном острове, быстро получат то, за чем пришли и расстанутся навсегда. По крайней мере, Макото на это очень надеялся. Он схватил Изуру под локоть и потащил к берегу.

– Не будем откладывать. Найдём лодку и поплывём прямо сейчас.

– В ночь? – возмутился Изуру. – Но я так устал.

– Будешь грести – взбодришься, – прорычал Макото и толкнул его вперёд. Тот шатаясь, но довольно проворно, зашагал по улице.

– Надо его убить, – тихо сказал Ханзо. – Или он убьёт нас.

– Сначала добудем металл, а потом уже решим, что делать.

Толпа взволнованно вскрикнула – у рёкана обвалилась крыша. Макото надеялся, что они покинут остров до того, как жители найдут внутри разорванные тела.