Утопающий в облаке мишка – свидетель переменчивости погоды в Артеке. Неподалеку, в Ялте, в Никитском ботаническом саду мог идти дождь, а у нас светило солнце. Или наоборот. Таинственным образом гора Аю-Даг часто избавляла обитателей лагеря от ненастий. Случалось, этот туман спускался к морю и погружал нас в дымку, прекрасную, но непроглядную. Сокращающую перспективу. Сильно приближающую горизонт. Видимое было восхитительным, но малым. Настораживало своей близостью. Тревожило тем, что оставалось за границей.

Облако садилось прямо на голову и, казалось, прятало лагерь от внешнего. В нем, в его плотности и близости, просматривалось все до мелочей. Казалось, не было места лукавству. Фальшь бросалась в глаза и отторгалась сразу. Слова нужно было выбирать, и только тогда в них звучала общая ценность. Не декларировалась, а ощущалась. Можно было не повторять, даже не произносить. Дать понять друг другу взглядом и присоединиться без слов. Атрибуты тоже не были так важны, как доверие, которое ввиду непроглядности всегда за пределами этого мира требовалось в избытке. Даже для того, чтобы ступить в непрозрачную действительность, хотелось ощущать опору, поддержку.

Но все заканчивается, и облако рассеялось, открыв взору нам так полюбившиеся места. Видимость заставила подтянуться, поправиться. Встать в строй и четко, без запинки начать скандировать то, что произнесено уже всеми. Упрощая сложное, оголяя интимное. Попросту вымарывая его за неуместностью. Как нельзя любить публично, так нельзя испытывать что-то очень сильное по отношению к неодушевленному. Но нужно говорить и обеспечивать видимость всем. Она – видимость – начала замещать собой ценное, всеми любимое. Обезличила и преобразовала то, что охраняла тучность облаков. Искренние слова превратила в речовки, музыку – в сигналы. Чувства заменила на инстинкт. И он, естественный как желание выжить, видится во всем. Хочется снова в облако, чтобы не на виду. Не только ради видимости.