Часто выходил на сцену. Перед тысячами детей. Каждый раз разных. И каждый раз боялся не быть услышанным. Хотел проникнуть глубоко. Максимально нагружая смыслами каждое слово. Поговорить, а не сказать. Чтобы то, что произошло с ними, не казалось случайностью. Чтобы ощущение их собственной уникальности, которым мы пытались наполнить двадцать один день смены, помогло им жить, любить, дружить, выбирать, а не смиряться с данностью, обстоятельствами. Как этого хочется и как всякий раз тяжело дается – сделать первый шаг, выговорить слово. В привычном ищешь опору. Подбираешь музыку, приветствие. И все же опасения, страхи, холод по спине и тяжесть ног не покидают тебя. Мандраж – свидетель неравнодушия. Нет, это не любительство. Не имеет отношения к профессии. Это человеческое существо. Искренность подкупает больше, чем что-либо до техники натренированное. Особенно когда перед тобой те, кто еще хотели бы верить.

Публичное выступление сейчас – нечастое для меня явление. Образование как таковое – редкая тема повестки дня. Если случается, как ни убеждай себя в том, что ты имеешь опыт, не отстал от проблематики, легкая неуверенность присутствует. Давно не выступал. Для общения использовал эпистолярный жанр. Даже в списках участников редко встречаешь знакомые фамилии. Ночью перед выступлением не спишь, встаешь до будильника, поставленного на пять с большим запасом. В голове крутятся мысли о предстоящем. Больше всего опасаешься показаться банальным в идеях, в образах, в форме подачи. Во всем видишь аналогии, мысли множатся, шлифуют друг друга, растут. Это крайне напряженное и вместе с тем продуктивное состояние. Сейчас или тогда – неважно. На встрече с пятью детьми, пятьюстами взрослыми или пятитысячной трибуной стадиона в Артеке. Выходя на сцену или садясь с кем-то за стол – переговоров, совещания, или столкнувшись по работе. На отдыхе, зацепившись языками на актуальную тему дня. Жизнь – это спектакль. Ее нужно ощущать как сцену. Быть в ней и режиссером, и актером. Если получается, драматургом. Мандраж нельзя терять. Он индикатор того, что ты жив.

Как быстро такие чувства покидают наших детей в регулярности и однообразии школы? Они обрастают броней и перестают воспринимать, вдохновляться. Зачеты, задания, лекции и семинары не бросают их в жар. Да и в дрожь тоже не бросают. У этих струн теряется напряжение. Они все есть. Тонуса нет. В устоявшемся коллективе класса все роли расписаны. Маша – отличница, Иван – троечник. Как ни крути. И даже если сегодня он успешнее и точнее, это лишь исключение из правила. Годы сложили представление о нем. Оно, как в камне, выбито в дневнике. Варианты отсутствуют. Хорошие школы стараются решить эту проблему, смешивая классы в параллели, меняя группы, формы. Даже учителей. Отважные родители не боятся менять школы. И все же одиннадцать лет – это много для такого однообразия. Классика единства времени и места Мольера должна смениться на актерскую систему Станиславского. А за мандражом первых шагов и слов появится веселая ярость неповиновения обстоятельствам. «Верю!» вернется. Не только в школы. Остается только дождаться.