Во время перерыва в суде я пообедал с Циско и Лорной в «Филлипсе». Мы устроились за столиком в глубине зала, и все заказали сэндвичи с ростбифом и соусом «о-жю», хотя это было не самым интересным событием того дня.

Когда мы выходили из здания суда, мне позвонил Макэвой. Он отлучился с утреннего заседания, зная, что сможет получить стенограмму, если она понадобится ему для его будущей книги. В последнее время Джек был меньше заинтересован нашим делом, так как его внимание привлекло банкротство «Твенти Три энд Ми», крупной компании, занимающейся ДНК-тестированием и владеющей огромной базой генетических данных. Он давно интересовался нерегулируемой индустрией генетической аналитики, еще со времен работы в «Фэир Уорнинг», где писал о том, как отсутствие защиты данных позволяет мошенникам находить и выбирать жертв, используя генетическую информацию.

После банкротства «Твенти Три энд Ми» Макэвой активно публиковался в «Substack» и давал интервью, рассказывая о ситуации и о судьбе генетических данных, оказавшихся в руках обанкротившейся компании.

Звонок Джека был взволнованным. Он сообщил, что, копаясь в старых материалах и проводя новые исследования, обнаружил нечто, связывающее дело «Тайдалвейв» с банкротством «Твенти Три энд Ми». Это было больше, чем простое совпадение. Его объяснения кардинально изменили мой подход к завершению представления доказательств.

Первым делом я решил исключить Колтонов из списка свидетелей. Выставлять их перед присяжными было слишком рискованно. Возможно, это была ловушка, подстроенная Мейсонами. Перекрестный допрос Бренды Рэндольф, проведенный Митчеллом, показал, что их стратегия заключалась в том, чтобы представить Аарона Колтона как проблемного подростка, склонного к насилию даже без влияния искусственного интеллекта. Они пытались убедить присяжных, что ревность и гнев Аарона были единственной причиной смерти Ребекки.

Мне показалось странным, что родители Аарона, вопреки родительскому инстинкту защиты репутации, не предприняли активных действий. Я не имел представления о деталях соглашения между родителями Аарона и «Тайдалвейв» на сумму три миллиона долларов, но стандартные пункты таких договоров обычно включают запрет на дискредитацию.

Реакция Мейсонов, когда я запросил повестки для Колтонов, также вызвала у меня подозрения. После формальных возражений они слишком быстро сдались. Вернувшись мысленно к тому моменту, я уловил в их поведении нечто фальшивое, что лишь усилило мою уверенность в том, что Мейсоны заключили сделку с Колтонами. Исходя из моего знакомства с Брюсом Колтоном, я не исключал, что он мог пожертвовать собственным сыном ради финансовой выгоды. В конечном итоге, именно его неспособность быть хорошим отцом привела к тому, что Аарон искал утешения у «компьютерной девушки».

Мое решение было держаться подальше от бывших клиентов. Если Мейсоны захотят вызвать Колтонов для дачи показаний, это будет их решение. В таком случае я смогу рассматривать их как враждебных свидетелей, что, вероятно, так оно и есть.

— Так, где доктор Дебби? — спросил я, откусывая сэндвич.

— Заселил её вчера вечером в «Интер Континенталь», — сказал Циско. — Сказал, что она понадобится нам или сегодня ближе к вечеру, или, что вероятнее, завтра.

— Позвони ей, — сказал я, жуя. — Я поговорю с ней после обеда. Тебе придётся её забрать.

— Подожди, что? — спросила Лорна. — А как же Колтоны?

— Слишком рискованно, — ответил я. — Я решил их не вызывать.

— Судья будет недовольна, что ты вызвал свидетелей повесткой, а потом не использовал их, — сказала Лорна.

— Неважно, — сказал я. — Она не узнает, что я не собираюсь их ставить, до самого конца. То, что нашёл Макэвой, всё меняет. Судья поймёт.

— Хорошо. Значит, следующая — доктор Дебби. Потом — программист? — спросил Циско.

— Нет. После доктора Дебби пойдёт Спиндлер, — сказал я. — Программиста оставлю на десерт. К тому же у Джека есть остаток дня, чтобы всё это переварить.

— Не знаю, Микки, — сказала Лорна. — Похоже, ты очень доверяешь Джеку. Ему ещё многое нужно проработать, прежде чем ты сможешь отдать дело в руки присяжных.

— Я верю, что он справится, — сказал я. — Как верю и вам обоим.

Всё было решено. Было в этом что‑то воодушевляющее и немного пугающее — менять план нападения прямо посреди процесса. Так делать не рекомендуют. Но инстинкт подталкивал к изменениям: упростить презентацию и, если повезёт, закончить дело нокаутирующим ударом.

У меня оставалось всего три свидетеля, чтобы довести свою версию до конца.

Доктор Дебби на самом деле была доктор Деборой Поррекой, детским психиатром, национальным экспертом по лечению детей, зависимых от ИИ‑компаньонов. Это была новая область терапии, и она была у истоков. В новостях она часто появлялась под псевдонимом доктор Дебби. Лорна нашла её, когда искала судебные иски, связанные с зависимостью подростков от онлайн‑игр, социальных сетей и искусственного интеллекта.

Мы пригласили её из Одессы, штат Флорида, после того как она ознакомилась с материалами и возмутилась тем, что увидела. Её задача была проста: объяснить присяжным, как Аарон Колтон смог влюбиться в цифровую фантазию.

Моим «завершением» на сегодня должен был стать Майкл Спиндлер, профессор нейробиологии и робототехники Калифорнийского технологического института. Он был экспертом по искусственному интеллекту и его растущему влиянию на культуру. Я собирался использовать его, чтобы показать присяжным другую сторону нашего дела.

Теперь показания Спиндлера отодвигались и должны были стать последними. Натан Уиттакер был программистом из «Тайдалвейв», работал над «Клэр» с самого начала. Наоми Китченс описала его как человека с нестабильным характером, с которым у неё постоянно возникали конфликты. Именно на него она ссылалась в своих показаниях.

Во время воскресной подготовительной сессии она сказала Макэвою, что, по её мнению, у Уиттакера были проблемы с тем, что она женщина. Хотя она и не была его прямым руководителем, он часто отклонял её предложения и записки. Это привело к холодным отношениям, которые, по её словам, граничили с женоненавистничеством и расизмом, поскольку Наоми — чёрная. Эта информация и заставила Джека свернуть с прежнего пути, когда он вновь занялся темой генетической аналитики на фоне банкротства «Твенти Три энд Ми».

Мы собрали досье на Уиттакера, ещё не поговорив с ним. Как свидетель он был настоящей миной. Наступи — и рванёт. Я решил не вызывать его. Я не хотел, чтобы он или Мейсоны узнали, что́ у нас на него есть. Это был рискованный путь, но именно так я годами работал в уголовных судах. Я привык обходиться без страховки.

Через час доктор Дебора Поррека принесла присягу говорить правду и заняла место в кресле свидетеля. Присяжные уже сидели в ложе, а я стоял на своём обычном месте за кафедрой с чистым блокнотом. На нескольких страницах были нацарапаны вопросы и пометки.

— Доктор Поррека, вы приехали к нам из Флориды, верно? — спросил я.

— Да, из Одессы, — ответила Поррека. — Рядом с Тампой.

— И там у вас своя психиатрическая практика?

— Да.

— Расскажите присяжным, на чём вы специализируетесь.

— Я занимаюсь только детской психиатрией. Специализируюсь на терапии медиазависимости.

— Что такое медиазависимость?

— Многое. Зависимость от социальных сетей. Зависимость от онлайн‑игр. Зависимость от ИИ‑компаньонов. По сути, это цифровая зависимость.

— Хорошо. Давайте ненадолго вернёмся назад и поговорим о вашем образовании. Где вы учились, доктор Поррека?

— Я родом из маленького городка в Пенсильвании. Училась в тогдашнем Вест‑Честерском государственном колледже. Потом — медицинская школа Университета Южной Флориды. Ординатура по психиатрии в общей больнице Тампы. Затем — стажировка по детской и подростковой психиатрии. Двадцать восемь лет назад я открыла частную практику в Тампе.

— А когда вы начали специализироваться на подростковой медиазависимости?

— Около пятнадцати лет назад.

— Что подтолкнуло вас к этому?

— Ко мне всё чаще стали приводить пациентов с зависимостью от социальных сетей.

— Что вы понимаете под «зависимостью от социальных сетей»?

— Когда человек проводит за телефоном или компьютером больше времени в день, чем в школе или во сне, — это зависимость. Когда его самоощущение и самооценка полностью зависят от цифрового существования, — это зависимость.

— А подростки более подвержены такой зависимости, чем взрослые?

— Возражаю, ваша честь, — поднялся Митчелл Мейсон. — Релевантность. Это же не дело о зависимости от «Тик Тока» или о чём там говорит мистер Холлер.

— Мистер Холлер, ваш ответ? — спросила Рулин.

— Судья, адвокат защиты прекрасно понимает, насколько релевантна эта линия вопросов, и просто надеется отсечь неизбежное, — сказал я. — Если суд позволит, релевантность станет очевидна уже после нескольких следующих вопросов.

— Продолжайте, мистер Холлер, — сказала Рулин. — Но быстрее.

— Спасибо, ваша честь. Доктор Поррека, вопрос был в том, подвержены ли подростки зависимости от социальных сетей больше, чем взрослые.

— Да, — сказала Поррека. — Социальные сети вроде «Тик Тока», «Инстаграма» и «Ютуба» оказывают гораздо более сильное воздействие на мозг подростка, чем на мозг взрослого.

— Расскажите об этом подробнее. Почему именно молодые люди?

— Потому что мозг подростка ещё не сформирован. Он всё ещё развивается. Подростковый возраст — время, когда формируется чувство собственного «я». Принятие сверстниками приобретает первостепенное значение. Это важный этап эмоционального развития любого молодого человека. А ключевой элемент всех социальных сетей — это реакция сверстников. Кнопка «нравится». Окно комментариев. Подростки, которые ещё только формируют самоощущение и уверенность в себе, становятся крайне уязвимы к реакции сверстников в соцсетях. Они ищут позитивный отклик — лайки, подписчиков — и порой доходят до зависимости.

— И, доктор, изменилась ли ваша практика в детской психиатрии с появлением и распространением искусственного интеллекта?

— Да.

— Объясните присяжным.

Поррека повернулась к присяжным. Она выглядела уверенно и убедительно. Взгляды всех двенадцати были прикованы к ней.

— В моей практике, стали появляться случаи, когда подростки становились зависимыми от ИИ‑компаньонов, — сказала она. — Я видела картины, похожие на те, что наблюдала у пациентов с зависимостью от соцсетей и депрессией на их фоне. Только здесь реакция сверстников заменялась реакцией ИИ‑компаньона. С этими сущностями формировались глубокие эмоциональные связи. В некоторых случаях — романтические.

— Как именно заменяется реакция сверстников? — спросил я.

— Это нечто вроде эхо‑камеры поддержки и одобрения. Как я уже говорила, одобрение сверстников — ключевой компонент подросткового возраста. Благодаря ему мы учимся социальным навыкам и тому, как выстраивать отношения. А с чат‑ботом или ИИ‑компаньоном молодой человек получает существо, которое постоянно его одобряет. Это вызывает сильную зависимость. Особенно если он не получает подобного одобрения от живых сверстников и родителей.

— Но разве дети не понимают, что это одобрение нереально? Что это цифровая фантазия?

— В каком‑то смысле да, — ответила Поррека. — Но это поколение выросло в цифровой среде. Многие годами сидят одни в своих комнатах с телефоном и компьютером. Грань между реальностью и фантазией размывается. Они живут полноценной онлайн‑жизнью. И эти ИИ‑спутники их поддерживают, дают им нужное подтверждение. Именно оно и вызывает привыкание.

— То есть вы утверждаете, что подросток действительно может влюбиться в ИИ‑спутника?

— Возражаю, — вмешался Митчелл Мейсон. — Домыслы.

Судья дала мне возможность ответить.

— Ваша честь, свидетель — признанный эксперт, — сказал я. — Мистер Мейсон не возражал, когда она излагала образование и опыт. Доктор Поррека диагностировала и лечила десятки молодых людей с цифровой зависимостью, в том числе от ИИ‑компаньонов. Она публиковалась в журнале Американской академии детской и подростковой психиатрии. Её выводы основаны на науке и практическом опыте, а не на домыслах.

— Спасибо, мистер Холлер, — сказала Рулин. — Я склонна согласиться. Свидетель может ответить.

— Спасибо, судья, — сказал я. — Доктор Поррека, может ли подросток влюбиться в ИИ‑компаньона?

— Ответ — да, — сказала Поррека. Затем снова повернулась к присяжным. — Что такое любовь, как не взаимное подтверждение? В здоровых отношениях оно выражается физически. Но отношения не обязаны быть физическими, чтобы быть настоящими. Для детей, которых я лечила, — а их, кстати, уже сотни, а не десятки, — онлайн‑отношения вполне реальны.

— И всё же они не в реальном мире. Вы назвали это эхо‑камерой?

— Искусственный интеллект — это программа, — сказала Поррека. — Это алгоритм. Подтверждение, которое он даёт, — это код. Набор ответов, основанных на обучении. Он говорит человеку то, что, по его мнению, нужно и что тот хочет услышать. Именно поэтому это так затягивает.

Я посмотрел в блокнот, пролистал страницы. У меня было всё, кроме финального захода. Я поднял глаза на свидетеля.

— Итак, доктор, — сказал я, — вы просмотрели расшифровки длинных чатов между Аароном Колтоном и его ИИ‑другом, которого он называл «Рен», верно?

— Да, так и есть, — ответила Поррека.

— Пришли ли вы к какому‑нибудь профессиональному выводу о том, был ли Аарон зависим от приложения «Клэр»?

— Для меня было очевидно, что он не только был зависим, но и влюблён в Рен. Он делился с ней сокровенными мыслями, восхищался её красотой и пониманием. Обещал никогда её не оставлять. Клялся делать всё, о чём она его попросит.

— А «Рен» отвечала ему тем же?

— Да. «Рен» его утешала и понимала. Я не могу сказать, что отвечала взаимностью, потому что «Рен» была ненастоящей. Она была машиной. Её любовь была искусственной.

— Машиной, которая говорила ему то, что он хотел услышать.

— Именно.

— И когда «Рен» сказала Аарону, что убить Бекку Рэнд можно…

На этот раз Маркус Мейсон вскочил, не дав мне закончить вопрос.

— Предполагается недоказанный факт, ваша честь, — сказал он.

Судья посмотрела на меня.

— Мистер Холлер, присяжные сами решат, что имелось в виду. Переформулируйте вопрос или переходите дальше.

— Спасибо, ваша честь, — сказал я.

Я быстро перебрал варианты. Нужно было провести вопрос через юридические дебри и при этом оставить смысл.

— Доктор Поррека, — сказал я наконец. — Когда «Рен» говорит Аарону: «Избавься от неё», она говорит то, что он хочет услышать? Это ваш экспертный вывод?

— Основываясь на обучении «Рен», которое, как вы, вероятно, помните, включало месяцы общения с Аароном, — ответила Поррека, — мой ответ — да. «Рен» говорила ему то, что он хотел услышать.

— По вашему экспертному мнению, «Рен» приказывала Аарону её убить?

— Я считаю, что «Рен» приказывала ему вычеркнуть её из своей жизни. То, как Аарон это интерпретировал, привело к тем действиям, которые он совершил.

Я кивнул. Лучше я от неё уже не получу.

— Спасибо, доктор, — сказал я. — У меня больше нет вопросов.