Мрачно и негостеприимно встретила Дарьина изба вошедших в неё людей, сумрачно глянула пустыми глазницами окон, занавешенных белыми тряпицами, как саван укрывает лицо усопшего. Гнетущая тишина и тревога разлились в воздухе, будто и матица опустилась ниже, желая придавить, и стены сдвинулись, и печь стала ледяной, остыла, хотя только ещё в обед плясали в её чреве весёлые огненные языки пламени, и пыхтела на очаге похлёбка, и пеклись хлебы. Воздух был холодным, и изо рта вырывались при дыхании клубы пара.

– Как в погребе, – прошептала Стеша, поёжившись.

– На постелю клади её, – бросила через плечо бабушка Параня, и Антип, на ощупь добравшись до кровати, уложил девушку, голова которой безжизненно болталась на его плече.

Выпрямившись, он растерянно поглядел на Прасковью, затем на жену, ничего не понимая.

– Да что происходит-то? Кто с ней так? Нешто снасильничал кто из наших? Али угорела в бане? А в кустах кто ворошился?

– Не наши это и надеюсь, что не успел гадёныш пакость сотворить, – тихо пробормотала старуха, ощупывая руки, ноги и грудь девушки. – Стеша, ты подле меня оставайся, Антип, а ты ступай ко мне в дом, икону возьми, что в красном углу выше всех висит, да сюда её неси. За нас не боись, всё хорошо будет.

Антип обеспокоенно глянул на жену.

– Ступай-ступай, Антипушка, делай, как бабушка велит, – кивнула та, и мужчина тут же скрылся за дверью.

– А зачем тебе эта икона, бабушка Параня? – спросила Стеша.

– Да ни за чем. Икона, как икона. У Дарьи в избе таке же стоят. Надо было Антипа проводить отседова, а он иначе бы не ушёл. Мне проверить кой-чаво надобно. От этого дело зависит.

– Что?

– Не спортил ли душеед Дарью, вот что. Ежели он в неё семя своё запустил – тогда беда, Стеша. Станет в ней расти исчадие. Не знаю, справлюсь ли я, сумею ли спасти девку. Не должон был обавник так скоро её взять, не ожидала я от него эдакой прыти. То ли мы не знали, что давно он ужо к ней ходит, то ли шибко силён этот душеед был с самого началу. Ну да, чаво гадать. Сейчас и узнаем. Иди, покамест, в печи огонь разведи. Я ещё с вечера на всякий случай всё заготовила, в котомку поклала, так у меня всё с собой. Как знала…

Стеша, белее полотна, взявшись за живот, пошла к печи и зашуршав там щепой, принялась укладывать поленья в устье. Руки её дрожали и поленья дробно перестукивались. Она боялась и глянуть на то, что там делает сейчас бабка Параня, раздвинув Дарьины ноги и запустив руку под её подол. Послышался вздох облегчения:

– Слава Богу, не успел спортить девку. Мы вовремя пришли, помешали ему, гаду. Теперь, думаю, сдюжу я. Отвадим проклятого от дома.

Стеша тоже выдохнула, напряжение немного спало.

– Бабушка, а чего она в себя не приходит?

– Сил у неё нет, милая, крепко он ею отобедал. Но ничего, девка она молодая, оправится, да и я сейчас малость поворожу. Неси-ко горшок, кидай в него этот корень и вот эти листья кручёные, да запарь.

Прасковья склонилась к Дарье, обтёрла ей лицо чёрным платком, подула, зашептала заговор, после зажгла огарок свечи, обвела по часовой стрелке вокруг девушки.

– Стеша, воды в плошке подай.

– Ага, сейчас, – та скорёхонько отыскала посудину, плеснула в неё из ведра, стоящего на лавке, и принесла Прасковье.

Старуха вынула из котомки серый крохотный кусочек и, обмочив его в воде, принялась умывать Дарью. Стеша, притихнув, молча наблюдала за действиями старухи. Огонь в печи разгорелся и тепло стало заполнять избу.

– Баба Параня, а что это? – стараясь не мешать, но всё же не сдержав любопытства, спросила она ведунью.

– Обмылок мыльный, которым покойника обмывали. Сейчас девку умою и ей легче станет.

И правда, едва Прасковья закончила, как щёки Дарьи порозовели, дыхание выровнялось, и спустя ещё несколько минут, девушка приоткрыла глаза. Удивлённо глянула на подругу и бабку Параню, и снова закрыла веки.

– Вот и оклемалась немного, – произнесла Прасковья, – Теперь пусть спит, попозжа отваром её напоим.

На крыльце застучали пятками и в избу вошёл Антип, протянул старухе замотанную в тряпицу икону.

– Вот. Она ли?

– Та самая, – кивнула Прасковья и велела, – В изголовье её поставь, и покамест можете домой идти. Я сама ночь с Дарьей посижу. Всё будет хорошо. Ни об чём не переживайте.

– А ну как он вернётся? – с сомнением и страхом прошептала Стеша.

– Нет, нынче не воротится. А завтра мы его найдём… Надеюсь…

Распрощавшись с ведуньей и погладив по волосам Дарью, Стеша взяла мужа под руку и они вышли прочь. На улице всё переменилось. Уж снова во дворе была обычная летняя ночь, трещали сверчки, светили с небес лохматые звёзды и где-то за околицей играла гармонь – гуляла молодёжь. Антип, который так и не взял в толк, что же произошло нынешним вечером, всё пытался выведать это у жены, но та лишь устало отмахивалась.

– Язык не ворочает, Антипушка, устала – мочи нет. Айда спать. Утро вечера мудренее, с утра всё расскажу тебе, всё поведаю.

Миновала ночь. Провожая мужа на поле, Стеша, покуда метала на стол, что смогла сготовить с утра на скорую руку, всё говорила да говорила, слова лились из её уст потоком. Она поделилась с супругом всеми своими переживаниями, рассказала всё, что сама знала.

– Дела-а-а, – протянул изумлённый Антип, а после, крепко задумавшись, вдруг потёр лоб и выпалил, – А ить я подобное ужо слыхал раньше!

– Как слыхал? Да от кого же? – так и подпрыгнула Стеша.

– Малой я был совсем, приехали к нам гости из Шишкина Яра, знаешь, поди-кось.

– Как не знать, недалече, чай, от нас.

– То ли сестра моей бабки это была, то ли кума какая, уж и не вспомню теперича, а вот историю-то я крепко на ум намотал. В тот вечер взрослые думали, что мы, детвора, уже спим на печи, да так оно и было. Братья мои уснули давно, а мне не спалось. Лежал на полатях, вошкался, жарко мне было, душно. Народу в избе много набралось: тятька да мамка, бабка с дедом, мы – ребятишки, да гости ишшо вот – муж, жена и их дочка. Та тоже уже спала на сундуке десятым сном. Так вот. Та кума и стала рассказывать. Мол, так и так, был у нас в селе случай. К молодой вдове повадился ходить мужичок. Та голову от него потеряла, крепко полюбила. Всем про него сказывала, мол, Устинушка у меня такой, Устинушка у меня сякой, краше всех, милее всех.

– Погоди, как ты его назвал? – похолодела Стеша.

– Устином его звали. Мужика того. Я почему запомнил, у меня друга также величали. Ну и вот…

Стеша слушала мужа и волосы у неё на голове вставали дыбом – это ж сколько лет чудищу этому, коли он ещё при Антиповой бабке к девкам хаживал?… А тот продолжал.

– А после и стали замечать, что вдова худеть да хиреть стала. Бабки старые смекнули, что дело неладно. Одна и сказывает, мол, не летавец ли к вдове повадился? Так и сяк караулили, никакого змея не увидали. Летавец-то ить в трубу печную огненным клубком по ночам влетает. А вдова вся иссохла уже. А сама при том радостная-я-я, слов нет. Хотя на ногах уже еле держится. Тогда-то одна из старух и вспомнила про душееда. Дескать, быват тако явленье, когда к девке или бабе привязывается эдака сущь. Питается он её живой силою, покуда всю не выпьет. А потом, как баба помрёт, исчезает. В логово своё уходит спать. Ежели баба покрепче окажется, так родит она дитя от этого душееда. Только на человека это дитё вовсе не похоже, его следует в болоте немедля утопить, иначе на всю деревню беда придёт. Не знаю уж, как они выследили, но узнали, что к вдове ходит душеед. Только поздно было. Дело к осени пошло. Тот уже сытый был, сильный. Всё лето из вдовы кровушку пил. Ушёл он от облавы. А у вдовы живот уже большенький. И аккурат под Рождество разродилась она уродцем – голова острая, кумполом, сам тощий, ручки-ножки тоненькие, когти вот эдаки, а как глаза жёлтые совиные открыл, да рот раззявил и завыл, так повитуха замертво упала, сердце не выдержало. Вдова младенца в охапку и держит, глядит на всех затравленно. К ней бабы и так, и эдак, мол, отдай уродца, не ребёнок это, сама погляди. Только та никого не слышит. Воет в голос, уродца к себе прижимает, шипит, как зверь на баб, а уродец верещит, как заяц в силке. И тогда народ, собравшийся у бани, в которой вдова рожала, решил сжечь её вместе с баней и тем, кого она народила. Заперли дверь и подожгли. Вот так…

– И что же? – бледными губами пролепетала Стеша.

– Ну, кума та закончила тем, что сгорела баня. Только вот диво. Когда стали пепелище разбирать – не нашли внутри ни вдовы, ни её уродца.

– Стало быть, они ушли как-то?

– Кто ж знает? Наверное, так.

Антип глянул на жену и спохватился, ударив себя по лбу:

– Дур-рак я, бабе на сносях такие кошмары рассказываю. Стешенька, прости дурачину! Забудь всё, выброси из головы!

– Нет уж, – прошептала та, – Всё хорошо, всё правильно, молодец, что припомнил…

Она пожевала губу и поднялась с лавки.

– Ты, Антип, ступай на поле. А я к бабе Паране пойду, – сказала Стеша громким голосом, – Расскажу ей, что ты мне поведал. Авось, к делу пригодится.

– Точно?

– Точно. Не переживай обо мне, я в порядке.

Антип вскоре ушёл, а Стеша поспешила в дом подруги.