Мать у стола стояла, тесто месила, пироги с малиной печь собралась, тут Валентина к ней и подсела.

– Маменька, – сказала она и замолчала.

– Что, дитятко, что милая? – с участием и тревогой глянула на дочку мать.

– Тошно мне, мама, – ответила тихо Валентина и, уронив голову на руки, разрыдалась.

Мать вытерла руки о передник, подсела рядышком, обняла дочь.

– Расскажи мне, голубушка моя, что на сердце у тебя. Расскажи, ничего не таи, ведь вижу я, что неладное у нас в доме, чай не слепая. Ушла от нас радость.

– Ох, маменька, сама не пойму я, что со мною делается, заговорила Валюшка, – Илья злой стал, как чёрт, на меня всё лается, долг супружеский и вовсе забыл, не мила я ему больше, противна стала.

– Да что ты такое говоришь? – погладила мать её по голове запачканной в тесте рукой, – Может просто на работе что не ладится у него? Ты бы спросила.

– А ты думаешь, я не спрашивала, маменька? Не-е-ет. Не в работе тут дело. Давеча, когда Степан к нему заходил, слыхала я, о чём баяли они во дворе. Они меня не заметили. Так Илья-то мой и поведал, мол, снится ему кажну ночь девка, красы небывалой и он с нею всю ночь во сне милуется. Да так она ему люба, что на меня и смотреть ему не хочется.

Нахмурилась мать.

– А не сказал он, кто та девка? Знакомая ему аль нет?

– Сказал он, что лица у неё нет, как в тумане оно.

– Вот как, – задумчиво ответила мать.

– Дедушка ещё этот жалостливый то и дело мне снится, всё просит о помощи.

– Видать шибко плохо ему, раз просит незнакомого человека, дочка. Узнать бы надо, кто он таков, да только вот как? Да авось Господь-прозорливец укажет нам ответ.

– И плохо мне всё время, маменька, сил нет во мне никаких. На душе муторно до того, что, кажись, удавилась бы.

– Дитятко! Что ты такое говоришь! – всплеснула мать руками, слёзы так и хлынули из её глаз, – Разве ж можно такое даже в мыслях думать, а не то, что вслух произносить. Не ровен час, услышит нечистый. Тогда уж точно затащит он тебя в петлю. И думать о таком не смей!

– Вот что, – сказала, наконец, мать, утерев слёзы, – Сразу я хотела к бабке Котяжихе идти, да ты меня отговорила, а я, дура, и поддалась на твои уговоры. Теперь уж не отступлю, сегодня же пойду к ней, вот только с пирогами управлюсь, заодно и Котяжихе на угощенье снесу.

Валентина лишь покивала молча, после сказала:

– Ты не серчай, маменька, что не могу я тебе помочь, прилягу я, что-то тяжко мне.

– Приляг, приляг, доченька, – ответила мать, – Я сама тут, быстренько управлюсь да к бабке Котяжихе побегу.

– Неладное тут творится, – пробормотала она себе под нос, склоняясь к устью печи.

***

Тем временем Наталья в соседнем селе и вовсе слегла. Что ни ночь, то черти к ней являются с теми ножницами в лапах, что она в могиле-то оставила дедовой, и режут её тело. Уже всё оно исполосовано, да раны те не заживают, так и остаются открытыми, сукровица с них течёт. В избе запах стоит смрадный. А Натальина коса ночь от ночи короче делается. Родители ума не приложат, что делается с дочерью. Уж и караулили по ночам. Да не видно никого в избе, только Наталья вдруг после полуночи метаться начинает на постели да криком кричать.

– Режут, режут они меня! Уберите их!

А родители и не видят никого.

– Нешто она умом тронулась и сама себе вредит? – толкуют они друг с другом, – Да чем же режет-то она себя? Ведь нет ничего у ей под рукой. И коса всё короче, а волос нигде нет поутру, где же они? Неужели она ест их?

Пытаются у Натальи дознаться, отчего всё приключилося, да та обезумела совсем, ни слова от неё не добиться. То смеётся хохотом, то ревёт навзрыд, то кричит дуром. Уже и соседи стали спрашивать, что-то, мол, Натальи вашей не видать, не захворала ль? Родителям и страшно и совестно такое рассказывать, кивают только, мол, прихворала, да. А Наталья уж и не встаёт, мать чего только не испробовала, ничего не помогает. И решила она в соседнюю деревню идти, что от их села близёхонько была, за мосточком да за полем.

– Завтра и пойду, – решила мать.

***

В дверь постучали, мать Валентины подошла, отворила тихонько, чтобы не будить дочку, забывшуюся тревожным сном на своей кровати. На пороге стоял Гришка, плутоватый и вороватый мужичок из их деревни.

– Гришка? Чего тебе? – удивилась мать Валентины.

Тот же ни слова не говоря, бухнулся ей в ноги, и, ухватив за подол, запричитал:

– Ох, Маланья, не гневись только, сил больше нет терпеть. Спать не могу я, и ходит, и ходит он ко мне!

– Да кто он-то? Какой грех? Я тебе не поп, чтобы мне грехи исповедовать, – ничего не возьмёт в толк женщина.

– Дак перед тобой я виноват-то! Хотел я у тебя из погреба мясо своровать. Прости ты меня, бес меня попутал.

Вздохнула Маланья.

– Дак он уж тебя с каих пор попутал, Гришка. Али впервой? Ладно, Бог с тобою. Не стащил ведь, хотел только.

– А я бы и стащил, кабы не спугнули меня.

– Кто ж тебя спугнул? – подивилась мать Валюшки.

– А девка! Было это с месяц тому назад. Свечерело. Я уж, было, в сараюшку забрался затемно, и хотел крышку погреба откинуть да лезть, как слышу, с той стороны, за стеной, бормочет кто-то. Испужался я. Думал ты, аль Валька вышли на двор. Выглянул тихонько в щель, и вижу – девка стоит незнакомая, у самого угла сарая копошится, будто закапывает что, а сама всё бурчит под нос. Ох, и страх меня взял, ведьма – подумал я. Да тут оступился я, зашумел. Девка-то спохватилась и дёру дала. Ну и я следом за ней убежал.

Маланья слушала Гришку внимательно, брови её сошлись на переносице, взгляд тяжёлый сделался. Гришка же на себя принял, что серчает Маланья, сжался весь.

– А с чего вдруг каяться-то решил? – спросила она наконец.

– Дак я и баю тебе – ходит он ко мне.

– Да кто?!

– Дед!

– Какой ещё дед? – не поняла Маланья и тут вдруг, как ледяной водой из ушата окатили её, вспомнился ей дед из дочериных снов.

А Гришка тем временем продолжает:

– Сам не знаю. Не вижу толком лица-то. Одет он в исподнее. Дед как дед. Борода только словно тупыми ножницами отхвачена. Вот так, – и Гришка чиркнул ладонью по шее.

«Точно он», – похолодела Маланья.

– Просит он меня, чтобы пошёл я к тебе и всё рассказал про девку ту. Я поначалу думал ну сон, да и сон. После беспокоиться стал. Надоел мне этот дед. А сейчас дед так осерчал, что сказал, коль я к тебе не пойду и не покаюсь, заберёт он меня с собой на тот свет!

– Дак он мертвяк что ли?

– Он самый, – прошептал, опасливо озираясь, Гришка, – В общем, я тебе рассказал всё, как на духу. Прости ты меня, и дед отвяжется от меня тадысь, Бог даст.

– Ступай, Гришка, Бог простит и я прощаю, – махнула рукой Маланья, и едва за Гришкой захлопнулась дверь, вынула из печи пироги, завернула часть из них в рушник вышитый, уложила в корзину и побежала опрометью к бабке Котяжихе.