До беседы дело у Олюшки с Логовихой дошло не скоро, ибо та, едва Олюшка совладала с собою и перестала всхлипывать, отправила её поначалу в баню, а после усадила за стол – вечерять.

– У вас и банька есть? – с удивлением воззрилась Олюшка на хозяйку.

– А то как же? Нешто я немытая должна ходить?

– Да нет, что вы… У вас так уютно и чисто. И сам вы очень красивая… Это я так, дивлюсь, как же вы одна и такую избу сладили, да ещё и баньку, – поспешила оправдать неловкий момент Олюшка.

– А с чего ты взяла, милая, что я одна?

– Ой, так у вас хозяин есть? Простите, я думала, вы… не замужем.

– А я и не замужем, – парировала Логовиха, – Мне муж и не к чему. У меня помощников хватает. Вон, хошь бы Игнатка.

– Игнатка? – Олюшка проследила взглядом за рукой Логовихи и тут же увидела, что из подпечека торчит острый нос, навроде лисьего, покрытый серой шёрсткой. Нос поводил по воздуху, фыркнул, чихнул и снова скрылся, – А это кто же?

– Коловёртыш мой. Познакомишься ещё с ним попозжа. Он долго сидеть под печью не может, дюже любопытный. Идём, провожу тебя в баньку…

Когда Олюшка, разомлевшая после пылу и жару, сидела за столом в чистой одёже, выданной хозяйкой, и уплетала за обе щёки румяную поджаристую картошечку со сковороды, щедро сдобренную маслом и золотистым лучком, запивая топлёным молоком и прикусывая свежий ломоть от каравая, Логовиха, подперев рукой щёку, сидела напротив и внимательно за ней наблюдала.

– Что, девка, как зовут-то тебя помнишь?

– Нет, – с тоской выдохнула Олюшка, – Ничего не помню. Только вот имя на языке вертится одно – Алёша. А кто это, не знаю.

Она поникла.

– Ну чего, чего загрустила? Коль уж ты ко мне пришла, значит, всё будет хорошо. Придумаем что-нибудь.

– Молоко у меня… Грудь болит, мочи нет. И имя это ещё. Чует моё сердце, что Алёшенька – это сыночек мой.

Логовиха молчала, думала.

– А как в лесу оказалась, помнишь?

– Ничего не помню, – покачала головою Олюшка.

– Ладно, не печалься. Ночь придёт, ворожить станем.

Темнота за окнами опустилась так резко, без привычных синих сумерек, что казалось, будто кто-то большой, там, на небе, дунул и в одно мгновение затушил лампаду солнца. Только что был день и вот уже избушку накрыла непроглядная тьма. Олюшка вовсе затосковала. С наступлением тьмы на сердце стало так тошно, что хоть волком вой. Может быть и съел неведомый упырь её душу, выпил до дна, да только что же тогда так сильно болит сейчас в груди?

Логовиха ушла в маленькую комнатку за печью, вернулась в одной белой сорочке, простоволосой, расхристанной – чёрные кудри рассыпались до самого пола, покрывая плечи и спину, лицо, освещённое свечой, которую она держала в руках, казалось неземным, призрачным, жутковатым и в то же время таким прекрасным, что Олюшка залюбовалась его красотой.

– Ведьма, не иначе, – подумалось ей.

И вдруг ледяной волной окатило её с головы до пят, по спине прополз липкий страх. Из-под белоснежной чистой ведьминой рубахи выглядывали ноги – одна человеческая, босая ступня, а вторая… медвежья. Как есть медвежья, бурой густой шерстью поросла и вместо ногтей когти острые торчат, по полу стучат при каждом шаге. Логовиха перехватила взгляд гостьи, улыбнулась.

– Что, испужалась? Не бойся меня. Я тебя не обижу. А лапа медвежья – это «подарочек» от колдуна одного. Мы с ним давно враждуем. Однажды выследил он меня в тот миг, когда я уязвима была. Оборотилась я в лунную ночь медведицей, перекинувшись через гнилой пень, в который воткнула острый нож, да ушла в глухую чащу. А когда назад воротилась, поджидал меня у пня колдун. Улыбался. Он меня давно замуж за себя сватает, да не ровня он мне. Мы хоть и одним делом связаны, да только он свою силу на худо всему живому пользует, а я нет. Никого зря не обижаю. Стал он мне грозить, что коли за него не пойду, вынет он из пня нож мой заговорённый, и тогда останусь я вовеки вечные медведицей, и никогда уже не вернусь в человечье обличие. Стала я время тянуть, да выгадывать, как мне мудрее его обойти. Да почти уже получилось у меня, когда успел он таки нож выдернуть, я в тот миг аккурат через пень кувыркалась, да одна нога и не успела оборотиться, так и осталась медвежьей лапой. Да я ничего, свыклась, даже и удобно порой, глядишь.

Логовиха рассмеялась печально, пожала плечами. Потом тряхнула кудрями:

– Что, милая, раздевайся и ты, пояс развяжи, косу расплети, обувку сними.

Олюшка, смущаясь малость, сбросила с ног хозяйкины лапоточки, сняла юбку с блузой и осталась, как и та, в одной нательной рубахе. Расплела волосы.

– А ты хороша, – улыбнулась Логовиха, – Не печалься, найдём мы твою судьбу. А теперь полезай в печь.

– Как – в печь? – опешила Олюшка.

– Как-как, забирайся в устье, не боись, печь у меня большая, да и ты стройная, не застрянешь, – она усмехнулась краешком рта.

Олюшка недоверчиво покосилась на хозяйку – шутит та что ли? Но та уже вновь сделалась серьёзной и стояла в ожидании.

– Ну что же ты, давай. Или боишься?

– Не боюсь, – Олюшка подошла к печи и глянула в её тёмное нутро, где уже давно погасли угли, и оно казалось бездонным провалом, вздохнув, задрала подол, чтобы тот не путался и полезла вперёд. То, что происходило после, она не могла объяснить себе никакими знаемыми ею словами. После того, как они обе оказались в тесном пространстве, где царила кромешная тьма, и было тяжело дышать, где пахло золой и горелым деревом, а ещё душистым хлебом, где со всех сторон давили округлые своды, случилось невероятное – пространство вдруг расширилось и Олюшка поняла, что может свободно раскинуть руки в стороны, и испугалась этого.

– Эге-гей, Хозяюшко! – послышался где-то совсем рядом, в темноте, голос Логовихи, – Пособи-ка нам, друг любезный! Надобно нам разузнать, кто девицу сию невзлюбил, кто на неё зло наводил, кто в лес к душегубцу привёл, кто ворожил да порчу насылал али свести со свету желал. А уж я опосля отблагодарю тебя, ты моё слово знаешь. Крепко оно. Снеси нас к сестрицам моим.

Зашумело наверху, в печной трубе, завыло, кто-то скользнул внутрь, обвился вокруг Олюшки, принюхался, как собака, зашептал, забормотал глухо, будто пересчитывая что-то, после хлопнул звонко в ладоши и тут же вихрь поднялся, такой силы, что всё кругом заглушил, только слышала Олюшка, как хохочет Логовиха, уносимая тем вихрем в трубу. И не успела она опомниться, как и её саму тем ветром подхватило и со страшной силой вынесло вон. Мелькнули мимо макушки елей да рожок месяца, и вот уже закружились вокруг них яркие звёзды, такие близкие, что чудилось – протяни руку и схватишь любую за мерцающий хвост. Сколько они с Логовихой так летели, Олюшка и не знала, но вот ветер стал утихать и опустил их на бережок у какого-то озера. Берега его, все осиянные лунным светом, серебрились и сверкали. Олюшка даже залюбовалась красою ночи. Жильё человеческое далёко отсюда, ни огней, ни голосов, ни скотина не замычит, не заблеет, лишь шорохи камыша кругом да вскрики ночных птиц в чаще. Но едва она так подумала, как послышалось откуда-то справа стройное пение, да такое жалостливое, несчастное, что аж слёзы на глаза навернулись. Логовиха же закивала кому-то, помахала своей белой ручкой. Смотрит Олюшка, а там, на бережку, девицы сидят, тоненькие все, как веточки, длинноволосые, а сами-то словно из тумана сотканы, прозрачные насквозь. Лунный свет сквозь них так и светит. Сидят и венки плетут из одолень-травы.

– Кто это? – спросила она шёпотом Логовиху.

– Сестрицы мои, русалки. К ним нам и надобно. Есть у них зеркало особое, которое всё показывает. У него-то мы и разведаем про тебя.

Девицы, заслышав Логовиху, всполошились, бросили своё занятие, и, радостно защебетав, бросились ей навстречу. Окружив Олюшку и Логовиху, они закружились хороводом, но ни одна складочка на их рубахах при этом не шелохнулась. Подивилась снова Олюшка, а самой боязно. Впервые она русалок увидала. А ну как Логовиха её нарочно привела – сестрицам на потеху. Уведут они её на дно озера и станет она такой же, как и они – будет в лунные ночи песни петь печальные да тосковать по живому теплу. Хотя чего уж там… она и сейчас уже недалёко от них ушла. Души-то нет у неё.

– Что, сестрицы мои, а как поживаете?

– Да потихоньку, сестрица, что-то ты про нас позабыла вовсе, – укоризненно заговорили девицы.

– Не позабыла, дел много, одно да другое, неколи было и заглянуть к вам, зато сегодня, вот, – Логовиха подтолкнула вперёд себя свою спутницу, – Поглядите, кто у меня тут.

Русалки с любопытством принялись рассматривать Олюшку, точно диковинную зверушку.

– А кто же это?

– А вот это мы сейчас с вами и узнаем, за тем и пожаловали. Доставайте-ка своё зеркало вещее.

– Это мы мигом, – девицы рассмеялись и наперегонки кинулись к озёрной глади.

Без единого всплеска, не подняв брызг и не наделав шума, вбежали они в воду и скрылись.

– Ну и диво, – снова подумала Олюшка.

Ноги её озябли на холодной, покрытой росою, траве, и она переминалась с ноги на ногу, ожидая возвращения речных дев. Те не заставили себя долго ждать, почти тут же воротились, весело щебеча, и волоча за собою большое тёмное зеркало в овальной раме. Оно было по всей видимости очень старое, ибо вся поверхность его покрылась паутиной трещин.

– Худо это, в разбитое стекло глядеться, – подумалось Олюшке, да не её слово тут было главным, потому она смолчала, ожидая, что же будет. Русалки поставили зеркало на бережку и Логовиха, довольно улыбнувшись, шагнула к нему и потянула за собою Олюшку. Поставив её вплотную к мутному стеклу, так, что оно почти касалось её тела, Логовиха заговорила низким шёпотом:

– Гладь зеркальная расступись, дело правое покажись, правду-истину расскажи, всё, что было нам доложи…

Пошла по зеркалу рябь, будто по воде, когда в неё камушек бросишь, а после стихла. Русалки замерли, даже щебетать перестали. Логовиха напряжённо молчала, стоя прямо за спиной Олюшки. И вдруг раздался оглушительный треск…