Заперев дверь в своей избе на щеколду, и воткнув для пущей надёжности колышек в скобу, Маня удовлетворённо оглядела замок да поспешила к соседке, что держала в страхе всю деревню. Ворота у Лукерьи были не заперты, она их никогда не закрывала, люди всё равно войти боялись, ещё и стороной обходили, а кто и захотел бы войти, так смог бы сделать это лишь по лукерьиному позволению, наговорные кости у неё зарыты были под воротами, через них без умения не перешагнуть было. Маня отворила ворота, плюнула вниз, пошептала что-то, растёрла ногой, и легко посеменила вперёд, к крылечку. Петух, что ошивался у хлева, был уже своего привычного куриного размера, и только взъерошенный его вид да кроваво-красный глаз, косящийся страшно и злобно на гостью, выдавали в нём нечисть.

– У-у, чёртово отродье, – зашептала в его сторону Маня, – Я тебя не боюсь, востроглазый, обдеру вот твои перья на подушку, будешь знать.

Маня погрозила петуху маленьким кулачком, взмахнула седой косой и шустро поднялась по ступеням. Не постучав, она распахнула тяжёлую дверь и вошла в избу. Тут же её окутала тишина и мрак, словно зимний ясный день сменился вдруг глубокой ночью. Внутри было холодно, и Маня зябко поёжилась, укутавшись покрепче в полушалочек. Вместо того, чтобы окликнуть хозяйку, Маня отчего-то прошла в тёмный угол и встала там, почти слившись со стеной. Гнетущая, давящая тоска повисла здесь в воздухе, казалось, он насквозь был пронизан какой-то бедой, словно все горести и скорби люда человеческого собрали в эту одну небольшую избу и теперь они жались тут, перекатывались, давили друг друга, и уплотнялись всё больше, становясь квинтэссенцией страданий. Всякого, кто попал бы сейчас сюда, охватило бы такое чувство тоски и безысходности, что он не нашёл бы иного выхода, как перекинуть ремень через балку и покончить навсегда со своей жизнью, которая есть ни что иное, как бесконечная череда страданий.

– Он здесь, – поняла Маня.

И тут же, словно в подтверждение её словам, из дальней комнаты послышался юный, девичий смех, и возня, а затем сдавленный страстный шёпот. Маня прислушалась. Слов не разобрать. Раздался низкий мужской смех и звук поцелуя. Маня отвернулась брезгливо. И тут в комнату, придерживая подол юбки, выпорхнула полуодетая девица. Обнажённая налитая грудь её прикрыта была лишь длинными спутанными волосами, что отливали тягучим медовым золотом. Приподнятая юбка прикрывала стройные, полные ножки едва ли до колен. Звенящие серьги и множество браслетов на запястьях звенели колокольчиком, сливаясь со смехом прелестницы. Всем была хороша девица, кабы не один крохотный изъян – один глаз её был наполовину прикрыт и слегка косил, однако отнюдь не портил общего впечатления. Разгорячённая и страстная вся она дышала развратом и похотью, и вряд ли нашёлся бы хоть один мужчина, который устоял бы сейчас перед прелестницей, окажись он на месте Мани. Вслед за девицей выбежал высокий красивый кавалер, в белоснежной (такой белизны сроду никто в деревне и не видывал) распахнутой рубахе, с чёрными, что вороново крыло волосами до плеч, смуглый и стройный, вот только возраст его не поддавался определению, легко ему можно было дать, как девятнадцать, так и сорок лет, был он прекрасен собою и лишь глаза его, чёрные, бездонные, с красноватым густым отливом, цвета запёкшейся крови, выдавали то, что он есть вечное, древнее зло, не имеющее количества лет. Кавалер настиг девицу, ухватил её за тонкую талию и притянул, было, к себе, как вдруг осёкся, повёл по воздуху своим изящным носом с горбинкой, принюхался словно дикий зверь, и, оттолкнув девицу, ощетинился.

– Кого ты впустила, дрянь?

Лукерья, а этой девицей была не кто иная, как она, опешила, прикрыла наготу волосами, прижала руки к груди и вжалась в стену:

– Никого, никого здесь нет, любимый мой.

Тут же лицо её стало корёжиться, глубокие морщины побежали по нему, превращая юную прелестницу в пожилую женщину со злым и пропитанным ненавистью ко всему, лицом. Пухлые губы истончились и скривились в сухую изогнутую линию. Длинные золотые волосы исчезли, оставив седой пук жидких волосишек. Налитая, призывно торчащая грудь с розовыми сосками обвисла пустыми кожаными мешочками, а тонкая талия расплылась складками. Она затравленно зыркнула глазами по углам, зашептала что-то, забормотала, и плюнула в сторону двери. После прислушалась, но так и не увидев ничего, взвыла и убежала прочь, по всей видимости за своим платьем.

– Есть, есть, – нюхал жадно в это время Чёрный, кидаясь, как собака из угла в угол, мечась по комнате и припадая к стенам, но отчего-то тоже не видел Маню, стоявшую в своём углу прямо и спокойно.

В какой-то момент он подошёл к ней вплотную, почти коснулся своим лицом её лица, вперился взглядом в её глаза, замер и… отошёл прочь. Словно некая невидимая стена скрывала Маню от их чёрных взоров, так, что ни Лушка, ни Чёрный не могли её пронюхать и обнаружить. Из дальней комнаты вернулась Лукерья, теперь она выглядела так, какой привыкли её видеть односельчане, от юной прелестницы не осталось и следа. Чёрный же оставался всё тем же.

– Данилушка, да нет тут никого, поблазнилось тебе, – подошла она, было, к кавалеру.

– Чую я её, – изрыгнул он вместе с проклятиями, – Здесь она.

– Да кто же, милый мой? Никто ко мне не пройдёт, всё закрыто у меня замками наговорными.

Чёрный зыркнул на Лукерью, вскинул голову, присел на лавку.

– Девок мне надобно найти, – нахмурилась Лукерья, – И куда они спрятались, пакостницы эдакие? Столько пришлось провернуть нынче из-за них. Ох, и хорошо же будет подношение на свадебку нынче ночью. Глядишь, и ещё годков пять мне сбросят да красоты прибавят, вовсе стану красавицей, а, Даниил? Станешь ли меня ещё больше любить?

Чёрный вздрогнул, верхняя губа его приподнялась, обнажая белоснежные острые зубы, как у зверя, что готовится броситься и укусить:

– Стану, стану, – отмахнулся он.

– Где ж они могут быть, а, Данилушка? Может ты знаешь? – прильнула, было, к нему Лукерья.

– Не знаю, – отрезал тот, грубо оттолкнув Лушку, – Ты бы получше следила за своими замками, тогда глядишь, и добыча бы не пропадала и гости непрошеные по избе не шастали.

– Да нет тут никого, что ты, право! – вскинулась Лукерья с раздражением.

Но Высокий вскрикнул вдруг птицей, после забрехал по-собачьи, рассыпался чёрным дымом и метнулся в устье печи.

– Встретимся нынче в полночь на празднике! – крикнула ему вслед Лукерья.

В избе наступила тишина.

– Где же искать этих мерзавок? – проворчала глухо Лукерья, прошлась по избе, – Давно уж надо было Марью-пакостницу сатане отдать, заслужила она это. Ишь ты, живёт припеваючи, в шубейке точь в точь как моя ходит. А я? Я счастья не заслужила?!

Она потрясла кулаком в пустоту.

– Из-за её папаши мой погиб, коли не случилось бы того и я бы, глядишь, за Фёдора замуж вышла, жила бы в радости… Нет, не видать Марье счастья, коль и у меня его отняли. Пущай за Калинов мост нынче отправляется на веки-вечные. И эта подруженька её, коль уж так дружны они вместе с нею. Время ещё есть, найду я их. Далёко не уйдут. Тут они, рядом где-то, чую я. А маменьки их с папеньками пущай теперь подменышей пестуют! Пока они из них все соки не высосут!

И Лукерья расхохоталась диким дурным смехом.