Уж давно прогорели дрова в печи, и красные угли подёрнулись сизым пеплом, слабо мерцая в темноте избы, а Лукерья всё сидела у окна, за которым начиналась метель.

– Давно такой вьюги не было. Совсем как в ту ночь ненастье. Тогда тоже так мело.

И Лукерья тоненько захихикала.

Слово своё Даниил сдержал, как и обещал. Наутро после того, как вернулась Лушка из лесу, разнеслась по деревне весть, что сразу три девки захворали нынче ночью неведомой страшной хворью, только об том и было разговору у баб возле колодца. Первой мать Валькина прибежала с утра к местной лекарке-знахарке, идём, мол, скорее, с дочкой беда. Прибежала та к ним в дом, а там Валька на кровати мечется, тело дугой выгнулось, изо рта пена пузырями. Знахарка быстро смекнула, что дело неладно, да только не угадала насколько.

– Падучая, – говорит, – У дочери твоей! Тащи скорее ложку деревянную, пока она себе язык не прикусила.

Вставила знахарка ложку ей промеж зубов, а Валька ту ложку-то и перекуси! Только хруст раздался. Черенок сломался, зубы какие откололись, кровь с пеной смешалась. Чуть было и вовсе Валька теми щепками не поперхнулась, да вовремя успела знахарка их вытащить, заодно и её пальцы больная до крови прикусила. Знахарка на лоб её ладонь поклала, а тот горит весь, лихорадит девку. Мало-помалу, травами да припарками облегчила знахарка её состояние, перестало Вальку дугой выгибать да крючить. Только выдохнули мать со знахаркой, как новая беда – побежали по телу Вальки синие ниточки, все жилы вздулись, захрипела она, и мужицким голосом дурным заголосила. Мать сразу без чувств упала. А знахарка нахмурилась, поняла, что дело ещё хуже, чем она думала. Из корзины своей бутылёк достала с водой крещенской, в рот набрала да как прыснет на Вальку. Ох, и зашипела та, скрючилась, извиваться принялась на постели ровно змея безкостная, а на коже, куда вода попала, пузыри, как от кипятка вмиг повыскочили. Побледнела знахарка, попятилась. Вальку перекрестила. А та тут же голову откинула да завыла, как пёс голодный в зимнюю ночь. Знахарка корзину свою в руки да бежать из той избы. До дому добежала, к плетню прислонилась, еле дух перевела, как за ней уж другая баба бежит, и в калитку войти не дала, за руку схватила:

– Идём скорее, Аришке моей плохо!

– Что такое?

– Утром встала, а она на кровати корчится, кричит дуром.

Прибежали, и там та же картина, что и с Валькой.

Ну а после и третья мать к знахарке в дверь заколотила – с Надюшкой моей беда!

Вот о чём баяли бабы нынче утром у колодца, и тряслись от страха – гадали, нешто кто-то порчу на деревню наслал? Сколько же народу ещё эта хворь неведомая заполонит? Но вот уж и вечер на дворе, а новых больных вроде как и нет. Только эти три девки. Выяснять стали люди промеж себя, да кто-то из подружек ейных и проговорился, что Лушку они караулить пошли вчерась вечером, хотели шубейку отобрать. А уж поймали они Лушку или нет, о том де не знаю, не ведаю. Что делать? Собрался народ – и к Лушке в дом. Вошли и мнутся у порога. Вроде как и сказать-то нечего, и обвинить без суда нельзя, но и того, что творится со счетов не скинешь. А Лушка у печи жмётся и на них глядит.

– Луша, – наконец заговорила мать Вальки, – Не встречали ль тебя вчерась девки, Валька моя, Аринка да Надюха?

– Нет, – мотает Лушка головой.

– Поймать они тебя хотели… Точно ли не причинили тебе зла?

– Нет, – снова мотает головой Лушка, а сама молчит.

– Ведь беда у нас, Луша! Девки наши все разом заболели. Не знаешь ли ты чего?

И снова Луша головой помотала, слова не проронила. Так, ничего не добившись, люди и ушли из избы. Иные головами покачали, мол, полоумная, видать, она сделалась. А Лушка, едва дверь за ними закрылась, так на скамью и рухнула – да что же это деется-то? Нешто и вправду всё это? Неужели не привиделся ей этот сон про ночной лес да Даниила? А ночью, как затихло всё в деревне, в окно заскребли. Испужалась Лушка, к окошку подошла, выглянула, а там от полной луны светлым-светло и кто-то высокий да чёрный стоит.

– Даниил! – сердце в пятки провалилось.

Спряталась Лушка за занавеску, а в окно настойчивей заскребли и голос послышался:

– Лушенька, красавица, что же ты не приходишь ко мне? Я ведь жду тебя, зазнобушка моя, а ты всё нейдёшь. Вот уж я сам к тебе пришёл, да в дом-то войти не могу. Выходи ко мне.

Молчит Лушка, поняла она, что за «господин» это был в лесу, и такой страх её взял, что зуб на зуб не попадает.

А тот, за окном, не умолкает, всё пуще скребётся:

– Отвори, Лушенька, ведь зябко мне…

Набралась Лушка смелости, крикнула громко, так, чтобы тот, за окном, услыхал:

– Не отворю!

– Как же так? – зашелестел, – Ведь я своё слово выполнил. И ты о том знаешь, приходили к тебе деревенские. Валька с подружками в последних муках уже корчится.

При этих словах послышался жуткий, леденящий душу смех ночного гостя. Слёзы ужаса выступили у Лушки на глазах.

– Лушенька, открой же скорее!

– Не открою!

Затих голос. Долго ли коротко ли сидела Лушка под окном, только уже и сон её стал одолевать, как вдруг в печной трубе застучало, заухало по-совиному, и снова голос глухой послышался, словно эхо:

– Отвори, Лушенька! Я ради тебя три жизни сгубил, а ты мне за добро платишь горечью. Нешто не целовать мне больше уста твои сахарные? Не прижимать тебя к себе крепко?

Тут вдруг заболела губа прокушенная так, что вскрикнула Лушка, ладонь ко рту прижала, застонала. А губа огнём горит, мочи нет. Подбежала Лушка к ведру со студёной водой, зачерпнула ковш, три глотка жадно залпом выпила да лицо ополоснула. А как вновь руку приложила к губам, так увидела, что рука в крови. И тут повело её, замутило, голова закружилась, в ушах звон зазвенел, ровно на заутрене в храме, когда дьячок Василий в колокола бьёт, что есть мочи, поплыла изба перед её взором, и, шатаясь, пошла Лушка к двери. Вышла в сенцы, постояла чуток, а после скинула крючок да засов отперла, толкнула дверь и прошептала:

– Заходи, милый друг, заждалась я тебя…