Протопоп Анемподист Антонович Заведенский сидел за столом чинно и в предвкушении знатного обеда разглядывал закуски. Его дражайшая супружница сидела рядом с видом нахохлившейся голубихи. Дома он дал ей крепкое наставление в беседы за столом не вступать, советов никому не давать. Анемподист Антонович понимал, что приглашение за стол начальника Колывано-Воскресенских горных предприятий является знаком высокого признания и потому чувствовал полное удовлетворение собой, жизнью и своим положением в обществе.

Свою супругу матушку Серафиму он немного побаивался, но вообще-то она ему нравилась. «Вона какая она, скольких в подоле мне выносила, — с удовольствием поглядывал протопоп на дебелую Серафиму. — Пущай эти здесь все образованные, а моя зато настойчивая, непреклонная такая…». Вообще-то матушка Серафима была бабой дурной и хамоватой, но Анемподист предпочитал видеть в этом настойчивость и непреклонность, но это, как говорится, было делом мнения и вкуса.

Агафья вышла к столу в бирюзовом платье и с собранными под гребень волосами. Серафима осуждающе посмотрела на молодую племянницу Бэра, но пока ничего не сказала, только поёрзала на стуле и сделала вид, что занята внутренней молитвой, хотя на самом деле думала про себя что-то вроде «Гляньте-ка, вырядилась как бесстыдница… никакого благочестия нет… а на батюшку Анемподиста даже не глянула, благословения не попросила и руку ему не поцеловала…». Серафима вообще никого не любила, кроме себя, своего мнения и своих фантазий, а протопопа Анемподиста она скорее уважала и почитала за святого подвижника, которого никто не ценит по достоинству.

— Что ж, господа, день сегодня не простой, — Фёдор Ларионович сидел во главе стола и говорил свои слова как бы в начало трапезы. — Но благоволением нашей матушки-государыни мы можем и себя в дела государственные причислять, а тем самым и стол наш содержать в необходимом достатке, — Бэр поднял рюмочку, и все встали:

— За матушку-государыню нашу!

— За императрицу самодержицу Российскую, — наклонил голову на слова Бэра Пётр Никифорович Жаботинский.

Выпили и сели за трапезу.

Щи на крепком мясном бульоне были превосходны, да и аппетит после настойки и наливочки разыгрался как надо.

Откушав первое блюдо, Фёдор Ларионович дождался, когда присутствующие закончат опустошать свои тарелки и поднял вторую рюмочку:

— Что ж, господа, хочу вас уведомить, что теперь дело горного производства перешло наконец в точный казённый счёт, а новость сию изволил нам преподнести дорогой Пётр Никифорович, — он посмотрел на Жаботинского. — Пётр Никифорович, полагаюсь на вашу верную службу и всеподданнейшую поддержку государевых дел, очень рад вашему прибытию. Извольте, господа, поднять наши кубки за верного слугу государева и моего помощника полковника горного ведомства Петра Никифоровича Жаботинского!

— Без вашего радения обо всех делах сиих, ваше превосходительство Фёдор Ларионович, моих заслуг было бы совсем ничтожное число, — Жаботинский встал и поклонился в сторону Бэра. — Позвольте прибавить к вашим словам, что за ваше здоровье и ваш ум государственный прежде моего надобно кубки поднять, иначе я не согласен.

— Ну полно, полно… — но было видно, что Фёдору Ларионовичу приятны слова Петра Никифоровича.

Когда все присутствующие насытились первыми и вторыми блюдами, то подали кофий с шоколадом и конфетами. За кофием все уже были расслабленными и сытыми, потому в этой части трапезы полагалось завязаться непринуждённой беседе.

— Дорогой батюшка наш, дорогой Анемподист Антонович, а что там с вашим строительством? Вы же прямо-таки первейший человек здесь, кто на каменное жильё перевод себе заводить начал, — Фёдор Ларионович благодушно кивнул на протопопа. — Да, господа, батюшка наш в корень, так сказать, позрил, дом себе каменный справлять ещё прошлой осенью начал.

— Так, а как же иначе-то, ваше превосходительство, то пожар какой, то сырость, оно ж дерево-то самое первое в негодность приходит. Вот и пришло от господа-бога нашего на ум, что надобно бы камнем укрепляться-то. Оно ж как сказано, что камнем краеугольным в храме новом Христос стал, не бревном же, — попробовал пошутить Анемподист Антонович.

— А что же тогда не храм камнем начали делать? Храм-то у вас деревянный, да ветхий ведь уже. Вчера на службе был у вас, полы скрипят, что и провалиться опасаешься, — Пётр Никифорович Жаботинский уже разговаривал с Бэром об этой особенности протопопа, потому вопрос свой задал с умыслом, чтобы Анемподист Антонович не очень-то за дураков здесь всех принимал.

— Это да, это верно, прямо-таки беда-беда, — сокрушённо покачал головой протопоп. — Так только на храм-то надобно надёжное строительство начинать, а у нас, куда не глянь, а всё одни мужики неотёсанные, кто ж своды, например, складывать сможет? Мастеров-то и нет у нас таких. Вот, потому решил пока на простом строительстве их поднатаскать, а там глядишь и храм смогут браться делать, — ловко и уже привычно вывернулся Анемподист Антонович.

Жаботинский едва заметно усмехнулся и проговорил:

— А здесь дело-то простое, из казны приходской собрали и выписали мастеров. В Кузнецке вот, или в Тобольске выписать таких мастеров по складыванию сводов лучше всего. Вы попробуйте, уж поди молитвами вашими дело и справите, — он по сути передал сейчас протопопу Анемподисту послание от Бэра.

Анемподист это послание совершенно чётко понял, но сдаваться намерен не был.

— Так, а разве теперь церковь наша по горному ведомству не казённым коштом обеспечиваться будет? Мы же к Барнаульскому заводу приписаны, да и вот Захаро-Елизаветенская ещё церковь-то, тоже ведь к заводу приписана.

— А вы, Анемподист Антонович, настоятельствуете здесь по всем церквям значит, верно? — уточнил Жаботинский.

— Так, а как же иначе-то, служить-то больше и некому, вот, взял на себя груз сей, несу по мере сил.

— Батюшка все силы на заботу о приходах отдаёт, только никто не поблагодарит даже, — не выдержав встряла в разговор попадья Серафима.

Жаботинский удивлённо и недоуменно посмотрел на Анемподиста Антоновича, ведь Серафима влезла в разговор совершенно её не касающийся и вообще своей репликой была неуместна.

— Матушка, откушайте вот кофею, — успокаивающе пробормотал протопоп Анемподист и с извинением посмотрел на Жаботинского. — Вы извините такую заботу матушки моей, она денно и ношно только и кладёт силы на вразумление прислуги, да на прослеживание порядка на приходе. Вот от утомления и подлинного переживания говорит порой что-то… такое…

— А что же Пимен, он вроде как монахом здесь подвизался? — вступил в разговор Фёдор Ларионович Бэр, который до этого выходил по неотложному делу в боковые комнаты, а войдя услышал вопрос Жаботинского о Захаро-Елизаветенской церкви.

— Пимен, — недовольно поморщился Анемподист Антонович, но сразу взял себя в руки. — Так он же монашествует при церкви, служб не ведёт, нет у него на службы чина необходимого.

— Говорят, что духовное наставление к нему ходят мужики получать, да вопросы разные разъяснить по делам своим о душеспасительном промысле которые. А к вам, Анемподист Антонович, на исповедь как ходят, все ли, как положено, или кто нарушает правило-то наше православное? — Бэр уже сидел на своём месте во главе стола и отпивал небольшими глоточками напиток из кофейной чашки.

— Так это же дело ведомственное, сами знаете, Фёдор Ларионович, мы отчёт о количестве исповедавшихся даём исправно в Тобольскую епархию от нашего Духовного правления, — осторожно пояснил протопоп.

— Ну-ну, это дело правильное, а то ведь вначале мужика на исповеди нет, а там, глядишь, и бунт какой замышлять начинает, лукавый-то не дремлет…

— Ох не дремлет, это ваше превосходительство Фёдор Ларионович правда истинная… Да вот, — Анемподист Антонович подумал, но видно решился сказать: — Ползунов вот, Иван Иванович-то, уж неделю на службе да на исповеди не был. — Ещё подумал и добавил: — Ежели только он к Пимену заходил, но сии исповеди у нас в отчётах не числятся, он же, Пимен-то… самодумно он там подвязывается, разве что епископу Тобольскому дело известно, но нам здесь может и без отчёта оказаться…

Протопоп Анемподист ударил в самую болезненную точку. Действительно, после передачи Колывано-Воскресенского горного производства в ведение казны, администрация становилась самостоятельной и независимой как от решений столичного Сената, так и от решений Тобольского губернатора (которому до этого все эти территории и подчинялись), но…

Было одно существенное «но». Духовное правление при Барнаульском заводе оставалось частью общероссийского духовного ведомства, а значит подчинялось Тобольскому епископу. То есть, если возникнут какие-то несогласованности с Тобольским епископом (которому тобольский губернатор ближе и важнее), то может застопориться вся работа по духовной части.

Этого Фёдор Ларионович никак не мог себе позволить, ведь именно духовные вопросы являлись основой, на которой держалось всё дело государственного порядка. Православная церковь потому и была переведена императором Петром I в государственное ведомство, что уж больно часто патриарх и епископы тянули одеяло на себя, смущая народ и проводя политику своих интересов. Сейчас духовное ведомство работало надёжно, но из-за вот таких изменений административного подчинения территорий свобода Бэра от воли тобольского губернатора могла оказаться в плане духовного ведомства лишь видимостью.

Протопоп Анемподист указал на эту неприятную часть довольно недвусмысленно. Ведь как минимум две церкви при Барнаульском заводе теперь формально переходили под казённое обеспечение вместе с этим самым заводом. Да и вообще, теперь все церкви Колывано-Воскресенского горного округа становились казёнными, то есть повисали на балансе у начальника горного производства Фёдора Ларионовича Бэра, ведь он теперь становился и начальником всего округа.

Приписные крестьяне, которые должны отрабатывать оброчные повинности на заводах, формально также должны отрабатывать и на строительстве казённых церквей и приходских построек. Более того, эта их отработка на церковных строительствах будет покрывать оброчные дни равноценно с отработкой на заводах или делах казённого обустройства посёлка. Формально протопоп мог написать запрос правящему Тобольскому епископу и попросить приписных мужиков для своей стройки. Тобольский епископ напишет Бэру и тому придётся отказывать Анемподисту уже официально. Здесь вроде всё просто.

Но ежели Тобольский епископ заручится поддержкой тобольского же губернатора (который конечно же недоволен потерей власти над Колывано-Воскресенскими территориями и оброчных сборов с местного купечества), то они составят прошение в столицу. А из столицы может прийти распоряжение о перестройке казённых церквей, и тогда план Бэра по каменной застройке заводских территорий и всего посёлка Барнаульского завода станет очень затруднительно выполнять.

Правда, был один момент, что Анемподист относился к женатому священническому сословию, а значит выше протопопа прыгнуть уже не мог. Пимен же, как и все епископы относился к самому высокому в церковной иерархии монашескому сословию, вот потому-то он и очевидно раздражал Анемподиста своей самостоятельностью.

Ежели заручиться поддержкой Пимена, то можно было сильно не опасаться запросов протопопа Анемподиста. Да и было ясно, что сам Анемподист знает это своё слабое место, потому так осторожно и перевёл внимание на Ползунова и его отсутствие на службе и при исповеди, как бы показывая, что заботится исключительно о государственном порядке и радеет о духовном исправлении необходимых правил.

— Что ж, Анемподист Антонович, ваша забота о духовном состоянии господина Ползунова похвальна, — спокойно сказал Фёдор Ларионович. — Вот вы бы как раз с ним побеседовали да разъяснили эту ситуацию.

* * *

Двор Захаро-Елизаветенской церкви был расчищен от снега, но пустовал. Я подошёл к церковной двери и услышал, что внутри храма кто-то нараспев бормочет какую-то то ли песню, то ли молитву. Войдя в помещение церкви я огляделся. Это был небольшой зальчик, из которого шла дверь дальше, в основное церковное пространство. Открыв вторую дверь, я попал в зал, набитый людьми.

В центре зала, лицом в мою сторону стоял священник и читал нараспев какие-то слова из толстой книги, которая лежала перед ним на наклонной подставке. Слова были русские, но какие-то древние и я только улавливал в них некоторые понятные мне обрывки «…ибо так надлежит исполнить нам всякую правду… который сходил как голубь и ниспускался на него… сей есть сын мой возлюбленный…».

Только люди в храме видно понимали каждое слово и каждое предложение. И меня это даже смутило, ведь получалось, что простые мужики и бабы без всякого образования знали что-то такое, что мне, советскому учёному было совершенно неведомо.

Справа, почти в самом углу я увидел Пимена. Узнал его не по лицу, так как лицо было скрыто чёрным капюшоном с написанными по краям ткани словами на старой кириллице. Узнал я Пимена по какому-то внутреннему чувству и также по внутреннему чувству понял, что следует подождать, не мешать Пимену совершать одному ему известное дело.

Старая деревянная церковь снаружи выглядела довольно типовой. А внутри оказывается была полна малых, средних и больших, в рост человека, икон. С изображений на людей смотрели старцы в белых платьях, кто-то из них держал в руках свитки с текстами, кто-то просто благословлял присутствующих мягкими жестами рук.

После всех событий последних нескольких дней я почувствовал здесь спокойствие и даже уют. Мысли перестали толпиться в голове гулким постоянным фоном и приобрели свойство ровного, ясного течения реки.

Священник в центре храма всё говорил свой распев, а люди иногда все вместе поднимали правую руку и крестились. Я заметил, что в этот момент священник обязательно говорил одну и ту же фразу. На третий раз я понял, что он произносит в общем-то обычные ритуальные слова «слава отцу и сыну и святому духу, и ныне и присно и во веки веков аминь». Каждый раз после этих слов все люди в храме крестились, а когда я их стал разглядывать, то понял, что в левой части храмового пространства стояли женщины и дети, а все мужики находились справа. Невольно я тоже продвинулся вдоль стены в правую половину зала и оказался ещё ближе к Пимену.

'Интересно, а монахи прибыли уже? Пимен-то ведь сказал, что письмо им направил ещё два дня тому назад… Письма-то явно с каким-то нарочным человеком отправляются, а значит и времени требуется на это дело не менее двух дней, ведь монастырская братия по словам Пимена где-то здесь недалеко располагается…

Вот ведь интересно, Анемподист вроде поп, тоже вроде как из вот этого всего дела, а помогать даром не стал, только когда про деньги заговорили, тогда он сразу и оживился, а вот Пимен… Почему Пимен помочь мне решил? Ведь и денег никаких не просил, и вроде как выгода ему от дела моего никакая…'.

Я стоял и размышлял над этими вопросами, а в это время священник закончил своё пение и поднялся на возвышенность перед центральными ростовыми иконами, повернулся к людям в зале.

«Иконостас! Точно, эта стена из икон за спиной священника называется иконостас», — я вспомнил это сейчас, потому что видел такие иконостасы на изображениях в какой-то книге про древнерусское искусство.

Люди в храме подняли головы и ждали чего-то. Пимен тоже откинул свой чёрный орнаментированный по краям капюшон и смотрел на стоящего на возвышении перед иконостасом священника. И вдруг священник заговорил:

— Братья и сестры! Мы сегодня вспоминаем трёх святителей, отцов Церкви Христовой Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого. Сии отцы положили божественной литургии исправление и дали наставления духовные цены высокой. Что же мы? Чем мы путь свой земной украшаем? Ищем ежели земного, то разве можем найти духовное? Или мы не знаем, что едина наша ценность, едино подлинно наше золото — время жизни земной нашей. Нет у нас более ценного, чем время, что отвёл Господь на дела наши земные. А ежели сердце твоё полно раздражения, недовольства, злых помыслов да корыстных страстей, то разве можно ждать, что жизнь твоя будет доброй и достаток твой будет в прок? Нет, невозможно сие. Как дали нам пример отцы Церкви Христовой, а они шли за Христом, зрели в нём истинный пример служения всем человекам, так и нам следует стремить свои помыслы к сим благам. Веровать надобно от сердца и от сердца же дела свои устраивать. Сказано апостолом Иаковом, что нет пользы, братия и сестры мои, ежели кто говорит, что имеет веру, а дел не имеет. И ещё сказано им дальше, что вера, ежели дел не имеет, то мертва сама по себе. И третий раз сказано, да сказано с предупреждением строгим. Ты веруешь человече, что Бог един и хорошо делаешь, но и бесы веруют, ибо знают о Боге и трепещут, да только дел добрых не делают. Но хочешь ли знать, неосновательный ты человек, что вера без дела мертва есть? Ибо как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва…

«А ведь он прав! Без веры в дело своё любое дело замертво загнётся…», — подумал я в ответ на слова священника.