Утром Фёдор Ларионович Бэр был в несколько дурном настроении. До поздней ночи он читал привезённые полковником Жаботинским императорские указы о передаче заводов в казну и должностных назначениях.
Нет, то, что его назначили начальником Колывано-Воскресенских горных заводов Кабинета её императорского величества — эта новость была вполне замечательная. Во-первых, теперь ему не было нужды согласовывать свои действия ни с Сенатом, ни с Томским губернатором, которые в общем-то по табели о рангах и являлись на этих территориях главными казёнными управителями. Теперь Фёдор Ларионович становился единственным главой целого региона, вошедшего в ведение казённых ведомств. Эта новость просто замечательная.
Но ведь было ещё и во-вторых… А именно беспокоил Бэра тот факт, что Ползунов теперь становился фактическим начальником Барнаульского горного завода и его «огнём действующая машина» неизбежно становилась камнем преткновения, а скорее даже моментом раздора.
Фёдор Ларионович Бэр без аппетита ковырял вилкой завтрак и про себя угрюмо размышлял:
'Жаботинский прав. При успешном запуске огненной машины производство могло получить… да ничего производство не получало, кроме головной боли о вдруг свалившемся свободном времени у приписных мужиков. Бэр был уверен, пока мужик занят от ранней зари до позднего заката, у него нет времени на разные дурные размышления. А вот наличие досуга уж слишком соблазнительно для бунтарских настроений.
Матушка-императрица, конечно, была подлинным практиком, но вот возникающие от такой практики проблемы сваливались на головы управляющих. А проблемы, кому же это надобно-то? Верно, никому. Всё должно идти своим чередом и по проверенным дорожкам. Все эти новомодные новшества опасны для государственного управления.
Император Пётр задал тон всяческим инженерным делам и что с того вышло? Вон те же Демидовы после их деда-то Никиты — обычного мастерового, который трудился в поте лица и никаких хищений даже не мог задумывать. А как Пётр-то, самодержец наш, дал им вольности да привилегии всяческие, так и что с того в результате вышло? Верно, они же разбогатели, жирком обросли и уже во втором поколении приворовывать начали. Акинфий Демидов так даже найденные золотые жилы скрывал, пока в столицу о том не донесли на него.
Нет, ежели на перспективы посмотреть, прозреть, так сказать, всё умом государственным, то это всё дело с Ползуновым и его машиной очень, очень опасно. Да и проку на грош. Ну будет эта огненная машина печи раздувать, так и что с того? Выплавка всё та же, да и воздуха поддувать всё столько же будет, только без мужицкого труда и всё. Мужик, его ж приписали и никаких затрат, а на машину эту, на неё же ещё и истопка требуется, и медь. Одни расходы пустые…'
Бэру необходимо было принять сегодня и прямо безотлагательно окончательное решение как быть в этой ситуации.
'Что делать? — продолжал он свои размышления. — Всё-таки резоны Петра Никифоровича Жаботинского тоже понятны и тоже имеют все основания сбыться. Да если добавить к тому недовольство Томского губернатора, а то и козни какие, ему-то уж явно доложили, что теперь власти его здесь нет, так можно представить губернаторскую потерю авторитета среди местных чинов-то. Беситься начнёт, да императорский указ-то не посмеет нарушать, а вот козни вполне устроить может…
А уж про столичный Сенат и говорить нечего — там же сидят не просто государственные управители, но и интриганы самой высшей пробы. Кто же знает, как дело с заводами повернётся… А ежели Демидовы, которые ведь до сего дня остались владельцами уральских шахт и горных предприятий, ежели они ещё интриговать начнут?..
Да уж, что-то рано я порадовался назначению-то, уж больно оно может боком обернуться… Нет, с Ползуновым надобно решать как быть, он же так и будет со своей огненной машиной на глаза лезть…
А что ежели…
Верно! Можно же дело совсем иначе повернуть-то, с заводом и машиной. Посёлок каменными домами застраивать можно на будущий год, а начать теперь надобно с заводских дел. Цеха под камень перестроить, дабы от пожаров опасности избегать, для производства же это самая наглядная польза.
Назначу делом этим заведовать Ползунова, а машина, она же огненного действия, её же невозможно исполнять, ведь мы от пожаров избегания изыскиваем, а здесь ведь самая большая беда может произойти, от машины-то этой. Верно дело, что огненной он сам-то, Ползунов её назвал… на свою голову. А на заводе и без того огненного действия от плавки с избытком, так какой прок это ещё и машиной прибавлять. Да ещё же и выгоды никакой в казну, ежели разобраться-то, одни на машину расходы и мужикам для пьянства время и силы умножаются… А в столицу рапорт составлю и дело с концом…'
Фёдор Ларионович с удовлетворением принялся за завтрак, но вдруг вспомнил про вчерашний несостоявшийся разговор с племянницей и вновь опять раздражился. Отложил вилку и отодвинул от себя тарелку.
Перкея Федотовна и Агафья всё это время молча завтракали, чувствуя дурное настроения Фёдора Ларионовича. Когда же он в раздражении отодвинул от себя тарелку с только наполовину съеденным омлетом, то супруга и племянница настороженно переглянулись.
— Фёдор Ларионович, вы что на обед сегодня желаете? — первой не выдержала тягостного молчания Перкея Федотовна.
— На обед? — Бэр махнул рукой, и ему подали чай. — На обед вам оставляю меню избрать, мне сегодня не будет времени присутствовать. Отобедаем с Петром Никифоровичем, в Канцелярии.
— Петром Никифоровичем? — Агафья вопросительно посмотрела на дядюшку.
— Совершенно верно, с Петром Никифоровичем, он вчера поздним вечером прибыл, — Бэр с усталостью посмотрел на Агафью. — А что же, сударыня, у вас вчера за прогулка такая случилась? Одна ли вы изволили по лавкам покупки совершать, или в сопровождение кого-то имели?
— Да здесь же разве может быть сопровождение какое, — Агафья поняла, что дядя спрашивает не просто из праздного интереса и осторожно добавила: — В лавках-то торговых присмотреться надобно было, мы же здесь на длительное время проживать будем, не лишним знать товары купцов местных.
— Ну, значит, без сопровождения вы изволили и в лавках к товарам присматриваться, и домой возвращаться? — Фёдор Ларионович серьёзно посмотрел на племянницу.
Агафья коротко глянула на Перкею Федотовну, но та нарочито внимательно помешивала ложечкой в чашке с чаем, а заметив взгляд Агафьи спокойно произнесла:
— Что же, Фёдор Ларионович, разве прилично девушке нашего происхождения с незнакомыми людьми домой возвращаться? Верно? — последний вопрос она обратила к Агафье.
— Что же худого, ежели метель разыгралась, а благородный человек помощь мне оказал, сопроводив от лавки и со всем уважением обращаясь ко мне? — парировала Агафья.
— Так значит домой вас, сударыня, изволили сопроводить? И кто же сей благородный человек, что так кстати оказал вам почтение? — Фёдор Ларионович задал свой вопрос уже строго.
— Иван Иванович Ползунов, механикус и офицерского чина человек. Мне случилось неловко оказаться в такую поднявшуюся метель по выходе из лавки, и он здесь же в соседней лавке покупки видно совершал. Всё в самом приличном образе, отчего же мне было дичиться благородного человека? Разве воспитание не побуждает нас вести себя со всем уважением, а ежели помощь и правда требуется? — Агафья старалась оставаться спокойной, но волнение пробивалось в её голосе.
— Ползунов?.. — дядя как-то, как показалось Агафье, странно посмотрел на неё.
— Верно, он представился и до дома сопроводил, дабы избежать мне опасности заблудиться, мело же уж так сильно, что и света белого не видать стало. Хотя, вот корзинку потяжелевшую он поднёс, вот это самая главная его помощь была мне довольно ко времени.
— И что же… — Перкея Федотовна с достоинством повернулась к Фёдору Ларионовичу, но вопрос был обращён к Агафье. — И что же, долго ли вам прощаться пришлось, с… благородным человеком… На крыльце-то поди нашем он тоже от метели несколько времени решил укрываться в вашем сопровождении?
Теперь окончательно стало понятно, что Перкея Федотовна видела из окна её и Ползунова, а после ещё и рассказала дядюшке о том, что в дом Агафья зашла не сразу.
— От метели ему не было нужды у нас на крыльце укрываться, — спокойно ответила Агафья. — Ибо это уважение к моему интересу побуждало Ивана Иванович отвечать на мои вопросы.
— Интересу? Что ж за интерес такой у вас, сударыня, может быть? Не находите ли, что дерзкие вещи изволите говорить при дядюшке! — возмутилась Перкея Федотовна.
— Агафьюшка, — примирительно подняв руку, но совершенно упавшим голосом сказал Фёдор Ларионович. — Милая моя, никаких интересов тебе изъявлять не следует…
— Дядюшка…
— Не перечь мне, пожалуйста, не перечь.
— Но я же о машине его огненной спрашивала, разве мы не на горном заводе пребываем, разве мне надобно в дремучести здесь дичать и в окошки целыми днями смотреть? Так и умом тронуться можно, а кому же супруга полоумная понадобиться? Вон, матушка-императрица разве не пример разумения? С учёными мужами разговоры разумные ведёт! Так и надобно подобным примерам подражать, чай не древность дремучая на дворе.
— Сударыня! — Перкея Федотовна возмущённо отставила чайную чашку, — Что за разговоры⁈
— Так, достаточно! — мягко, но твёрдо подвёл итог Фёдор Ларионович. — Вам, сударыня, запрещается ходить по лавкам без сопровождения прислуги…
Агафья без всяких эмоций тоже отодвинула от себя чайную чашку.
— И разговоры вот эти… — продолжил генерал-майор, не обращая внимания на возмущение своей племянницы. — Машина не вашей заботы дело, а ежели желаете интересоваться, то будьте любезны испрашивать моего изволения… И ещё, будьте готовы завтра принимать у нас полковника Петра Никифоровича Жоботинского. Он из столицы прибыл и с сего дня вступает в должность моего главного помощника. Между прочим, человек не женатый и самого благородного происхождения, не то что это Ползунов. Надеюсь, сударыня, вы не станете себе позволять при нём подобных вольностей поведения, а вот всевозможные учтивые вопросы о горном производстве и всяческих машинах можете ему и задать. Полагаю, что Пётр Никифорович изволят изложить вам дело много выше, чем здешние низшие чины.
Что ж, под лежачий камень вода, как известно, не течёт. Мы вышли с Модестом Петровичем Румом из аптеки и направились в сторону рабочих бараков.
Аптека, здание Канцелярии и архива, главные чертёжная и химическая лаборатории находились на одной линии Петропавловской улицы. Это вообще была главная и можно сказать единственная настоящая улица посёлка Барнаульского завода, которая шла параллельно небольшой речке Барнаулке. В конце (или лучше сказать — в начале) улицы стояла уже поветшавшая деревянная церковь во имя первоверховных апостолов Петра и Павла. Если идти за речку, то там, ближе к большой реке Оби располагалась такая же деревянная Захаро-Елизаветенская церковь. Всё это, плюс базарная площадь, небольшая торговая улица с купеческими домами-лавками и немногочисленные деревянные жилые дома начальства (побогаче) и мещан (поскромнее) и составляло в общем-то жилую часть посёлка при Барнаульском заводе.
Чтобы попасть в мужицкие бараки, надо было пройти всю Петропавловскую улицу до конца, потом ещё немного, и открывался вид на вторую часть посёлка, которую я бы назвал индустриальной (со всеми, конечно, оговорками, необходимыми для нынешнего восемнадцатого века). Прямо на стыке жилой и индустриальной частей посёлка находился и мой небольшой бревенчатый домишко, за которым уже начинались здания плавильной фабрики.
Вот там, за этими зданиями и стояли бараки работяг.
Бараки выглядели довольно однообразно — вытянутые прямоугольники, сложенные из грубо отёсанных брёвен и без каких-либо окон. Очевидно, что отсутствие окон связано с сохранением в бараках хоть какого-то тепла, но летом… летом там наверняка просто нечем было дышать.
Чем ближе мы подходили к баракам, тем сильнее в морозном воздухе запах дыма из плавильных цехов смешивался с какими-то канализационными миазмами.
— Почему такой запах? — недоуменно поинтересовался я у штабс-лекаря.
— Так отхожее место-то здесь где приспичит, вот и загажено всё вокруг за годы-то за эти. Да ещё и всяческая неумытость тела, она же амброзией не пахнет. Им мыться-то приходится раз в неделю, да и то, ежели у кого силы остаются на то. А ведь ещё после пивной избы придут, ну и… сами понимаете, надышат так, что не приведи господь…
Дальше мы шли молча. Я думал о том, как же терпелив наш человек, как он труден в своём таком существовании, а потому мне во что бы то ни стало следовало этот мужицкий труд хоть как-то вознаградить, облегчить хоть самую малость. Оно же ведь и пьют поди не от хорошей своей жизни, хоть какое-то забытьё ищут в этих избах поганых пивных.
О чём думал штабс-лекарь я не знал, но было ясно, что даже для него, человека повидавшего на горном производстве всякое, было тяжко осознавать свою беспомощность перед этими видами человеческого непроглядного быта.
Проходя мимо фабричных цехов, Модест Петрович взял меня за рукав:
— А вот давайте-ка, Иван Иванович, в цеха наперво заглянем, я всё давно хотел одну вещь с вами обсудить.
— Что же, теперь уже давайте всё по возможности обсудим, я готов.
Мы вошли в цех, где шла выплавка руды. Внутри стояла банная жара и было тяжко дышать. Мы оба прокашлялись, но прошли дальше, ближе к домнам.
— Вот, видите, — показал Рум на работающих у домны мужиков. — Они же плавку древесной оглоблей мешают.
Я посмотрел туда, куда указывал Модест Петрович. Два мужика стояли возле печного жерла, откуда вырывался дым древесного угля и отблески жара. Над печью из кирпича было выложено что-то наподобие прямоугольной чаши, где дымилась плавящаяся руда. Один мужик следил за тем, чтобы огонь в топке постоянно горел во всю силу, а второй мешал в чаше руду с помощью длинной деревянной палки, толщиной где-то в человеческую руку.
Сбоку печи были расположены большие деревянные меха, которые непрерывно качает ещё один участник процесса. Этими мехами в горящую печь поддавался воздух, который всё время раздувал уголь и позволял плавке идти непрерывно.
Мужики не обращали на нас внимание и только иногда один подбегал в стоящей недалеко кадушке с водой и жадно выпивал, казалось, несколько литров.
— Вот так они в жаре и дыме здесь по нескольку дней плавят, а от перегрева по три кадушки до обеда выпивают. А вода-то в кадушке ой как студёная. Потом то один, то другой слягут в бараке и мечутся от жара телесного, да дышат через раз. Так уже их каждый год по десятку человек ко Господу-то и отходит, — Рум говорил слова, приблизившись к самому моему уху, так как в цехе было довольно шумно. — Так они же ещё и глохнут почём зря, от выковки-то вот здесь, рядом.
Действительно, в глубине цеха раздавался методичный глухой и тяжёлый для слуха звук.
Стучали молотом, выбивая из выплавленной меди шлак и формируя слитки. Казалось, что человек здесь просто не может существовать, а всю работу делают какие-то мифические угрюмые существа, не имеющие ни ушей, ни лёгких, а состоящие только вот из этих напряжённых спин и чёрных от сажи рук. Только такие существа, казалось, были способны беспрерывно разжигать жар в домнах, мешать расплавы руды и бить молотом по металлу.
— Вот, Иван Иванович, сами видите, где ж здесь людей напасёшься-то, а? Да и разве это по-людски, по-христиански в таком скотстве мужиков держать?
— Не по-людски это, это надобно непременно исправить, — я повернулся к Модесту Петровичу. — Вот потому мне и надобно вашей помощи, потому машина моя и надобна, чтобы по-людски было, понимаете?
— Уж я понимаю одно, что так с человеком поступать невозможно, тем более в наш век просвещения это просто варварство и самая дикость.
Выйдя из цехов, мы подошли к баракам.
— Уверяю вас, Иван Иванович, там, — Рум показал на бараки. — Там они лежат вповалку и себя не помнят. А разве можно так существовать человекам, которые для нашего дела государственного самую основу составляют трудами своими. Серебро-то столовое, пушки, ядра к пушкам… оно же всё вот здесь начинается, от мужика приписного. А не будет мужика и что ж тогда? Кончится тогда вся наша отчизна, в один миг кончится! И не посмотришь, что столько веков стояла.
Описывать внутренность бараков в общем нет большой нужды. Там просто стояли древесные нары в несколько рядов, а по углам грелись две в пояс высотой печи, сложенные из того же кирпича, что и домны.
Модест Петрович Рум остался в бараке, так как там требовалось осмотреть хворого рабочего, а я вышел на улицу. Вдохнув морозного воздуха, я собрался с мыслями и понял, что здесь работы непочатый край. Вот оглоблю, например, эту деревянную, которой мужики расплав руды мешают, её же совершенно точно заменить надобно на более удобный инструмент.
«Сегодня же сажусь за чертежи. Заодно и водопроводную сеть продумаю», — так определив себе работу на сегодняшний день я пошёл в сторону своего дома.